Он разъяснял своей пастве, что католики разработали целую науку пыток во времена инквизиции; что инквизиторы жарили из истинно верующих, как он выражался, «копченые бифштексы» вплоть до конца девятнадцатого столетия, пока героические протестанты (в основном баптисты) не заставили их прекратить это; что за всю историю католичества сорок пап познали своих собственных сестер и матерей и даже незаконнорожденных дочерей на греховных, гхм, сексуальных сборищах, гхм; что Ватикан выстроен на деньги протестантских мучеников и ограбленных народов.
Подобная невежественная болтовня вряд ли была внове католической церкви, которой приходилось сталкиваться с похожими байками на протяжении сотен лет. Многие священники спокойно переступали через это, порой даже мягко подшучивая над такого рода нападками. Однако не таков был отец Джон Бригем, чтобы смириться с этим. Как раз наоборот. Вспыльчивый кривоногий ирландец, отец Бригем был одним из тех лишенных юмора людей, которые просто не выносят дураков, в особенности гордых и напыщенных вроде преподобного Роуза.
Он молча сносил постоянные укусы Роуза почти целый год, прежде чем наконец не огрызнулся со своего собственного амвона. Его проповедь, лишенная каких бы то ни было туманных намеков и иносказаний, называлась просто: «Грехи священника Уилли». В ней он охарактеризовал баптистского проповедника как «гнусавящего свои псалмы недоумка, который думает, что по понедельникам Уилли ходит по воде аки по суху, а по воскресеньям Билли восседает по правую руку Господа, Отца Всемогущего».
Позже, тем же воскресным днем, преподобный Роуз в сопровождении четырех самых здоровых дьяконов нанес визит отцу Бригему. Они заявили, что их глубоко поразили и шокировали клеветнические измышления, высказанные отцом Бригемом.
— И у вас хватает духу говорить мне, чтобы я сбавил тон, — сказал отец Бригем, — после того, как вы все утро драли горло и рассказывали верующим, что я служу вавилонской блуднице?
Краска тут же залила обычно бледные щеки преподобного Роуза и даже почти совсем облысевший череп. Он
Сжав кулаки, отец Бригем шагнул за двери своего храма.
— Если хотите обсудить это на свежем воздухе, мой друг, — сказал он, — попросите ваш скромный гестаповский конвой постоять в сторонке, и мы побеседуем так, как вы только пожелаете.
Его преподобие Роуз, который был на три дюйма выше отца Бригема — но фунтов на двадцать легче, — криво усмехнувшись, сделал шаг назад.
— Я не стану, гхм, пачкать руки, — сказал он. Одним из сопровождавших его дьяконов оказался Дон Хемпхилл. Он был не только выше, но и потяжелее католического священника.
— Я готов обсудить это с вами, если пожелаете, — заявил он. — И я с удовольствием подмету дорожку вашей папистской отвислой задницей.
Двое других дьяконов, знавших, что Дон вполне способен на это, быстро увели его, но... После этого поднялась большая шумиха.
До нынешнего октября война в основном ограничивалось словесными ристалищами — анекдотами про различные национальности и непристойными шутками на мужских и дамских сборищах обеих церквей, потасовками ребятишек, чьи родители принадлежали к разным конфессиям, на школьном дворе — и главным образом риторическими ракетами, летящими от амвона к амвону по воскресеньям — этим дням примирения, в которые, как учит нас история, начиналось большинство войн. Время от времени случались и неприятные инциденты — бросались яйца в Пэриш-холле во время танцев баптистской молодежи, а однажды в окно комнаты пасторского домика влетел булыжник, — но в основном это была словесная баталия.
Как и у всех войн, у этой были свои жаркие денечки и временные затишья, но настоящая, постоянно растущая злоба в обоих станах началась с того дня, когда Дочери Изабеллы объявили о своих планах устроить Ночь Казино. А к тому моменту, когда преподобный Роуз получил небезызвестную открытку «Баптистской крысе», пожалуй, было уже поздно пытаться избежать конфронтации; исключительная грубость послания лишний раз свидетельствовала о том, что, когда стычка произойдет, будет жарко. Костер был разложен; кому-то оставалось лишь поднести спичку и раздуть пожар.
Если кто-то роковым образом и недооценивал взрывоопасность ситуации, это был отец Бригем. Он знал, что его баптистскому сопернику вряд ли придется по душе идея Ночи Казино, но не понимал, как глубоко оскорбляла и ранила баптистского проповедника мысль об азартной игре с благословения церкви. Он не знал, что отец Уилли Парохода был заядлым игроком, много раз бросавшим свою семью, когда его охватывала лихорадка азарта, и что в конце концов, проигравшись в пух и прах, застрелился в задней комнате дансинг-холла. И наконец, нелицеприятная правда об отце Бригеме заключалась в следующем: даже если бы он и знал
об этом, ему, по всей вероятности, было бы все равно.
