— А знаешь, мой друг, бросить из-за такого Наташу, прости, глупость, страшная глупость. Говорил, что ты тогда будто стал трусом в душе. Не поверю! Зачем сам себе осложнил жизнь, скрывал, как я понимаю, свои переживания от Наташи? Знаешь, мне кажется, что своими маленькими переживаниями ты сам возводил себя в ранг этакого мученика! Говоришь, поступил, как трус, друга предал, а откуда же взялся подвиг?..
Долго считали ногами шпалы, молчали. Шли медленно — жарко очень, пот покрыл лица. Словно и не было недавнего купания.
Нескоро Кашлев спохватился:
— Э, друзья о нас попросту забыли!
Действительно, Подобаева и Терехова впереди не было.
— Придется догонять. Да… Ну а что сталось с твоим Петром?
— Ничего особенного, живой, — скупо усмехнулся Байгушев. — Только как встречу, не могу отвыкнуть от прежнего — перед ним кажусь этаким напроказившим мальчишкой. Хуже того…
— Значит, живой. Далеко живет?
Байгушев усмехнулся, на этот раз откровеннее:
— Рядом. Вон за тем поворотом дороги.
— То есть? — уставился на него Кашлев.
— Подобаев Петр и есть мой фронтовой друг. Тот, которого я упустил в воде у дамбы.
— Что?! — оторопел Кашлев и остановился.
— Он. Звездочка у него за ту самую дамбу. Там был не только один мой дот. Были и покрепче…
И вот это мгновение пришло.
Не раз Василию Батенко приходилось стремглав выскакивать из окопа и бежать в полный рост вперед, навстречу серо-зеленым мундирам.
Рота часто бывала в жарком деле. Люди встречали очередное известие об отступлении с хмурыми лицами. Сначала ожидали ответного удара у границы, потом называли крайним рубежом Днепр. Но вот уже позади осталась древняя русская река. Бои гремели все ближе и ближе к Харькову.
«Неужели и здесь не остановим?» — угрюмо подумывал солдат и снова поглядывал в сторону, где теперь совсем уже недалеко лежало родное село Землянское. «Как-то там наши! — И усмехался невольно, вспоминая белобрысого сынишку с деревянным ружьем, отчаянно ревевшего при расставании. — Вслед за батькой, наверное, на войну собирается».
О родных думал Батенко и в последнюю минуту перед атакой. Когда услышал команду, покосился лишь на своего тезку, долговязого Ковширина, и одним рывком поднялся на бруствер.
— Рр-ра-а-а!.. — неслось со всех сторон. До врага оставалось тридцать, потом двадцать шагов. И вдруг — это всегда случается вдруг — огненный смерч надвинулся на глаза, ослепительная вспышка, и сознание погасло.
Атака была отбита. И когда поредевшая рота спешно отходила к своим окопам, около Батенко задержались двое.
— Готов, — решил попутчик Ковширина.
Ковширин попытался прослушать, бьется ли сердце.
— Говорю тебе, готов! Голова разбита, вроде мозги показались. И левая сторона груди разорвана. Где уж!..
Ковширин скрипнул зубами:
— Такого бойца!.. Помнишь переправу на Десне? До конца удерживал, а ведь остался один…
Рота оставила первую линию окопов с потерями, а ночью вся часть снялась с позиций.
Солдата Батенко исключили из списков. А «похоронную» посылать было некуда: родное его село было уже захвачено противником…
…В госпитале тяжелораненый, у изголовья кровати которого на табличке не было фамилии, а стоял только номер, в сознание не приходил много дней. Сменявшиеся на дежурстве медички не раз передавали друг другу:
— Этот, кажется, так и не придет в сознание…
Но солдат не умирал.
На десятые сутки дежурной сестре ночью показалось что-то неладное. Она подошла к кровати. Больной стонал, порывался встать. Потом затих. Губы его пошевелились. И вдруг сестра разобрала еле слышный шепот:
— Живу я, сынку, живу!..
Дежурный врач сообщению сестры не удивился.
— Такой здоровяк не может умереть. Могучая натура у бесфамильного. Не иначе молотобойцем был.
Врач угадал. Когда-то до войны не было лучшего кузнеца в селе Землянском, что на Харьковщине, а пожалуй, и во всей округе. Издалека, бывало, приезжали к нему колхозники, и всегда он соглашался помочь. Закончив очередную поковку, он долго рассматривал ее, потом удовлетворенно крякал:
— Это дело!
Началась война, и потомственный хлебороб и коваль стал называть «делом» атаку, бой, словно хотел этим подчеркнуть, что главнее занятия сейчас не было.
Врач оказался прав: выжил бесфамильный, зарубцевались раны. И фамилию свою назвал — Батенко. Тревожило его постоянно только одно: нет известий от родных, не знает он и где его рота, полк, где боевые друзья. В новой части, куда его направили, первые дни чувствовал себя словно чужим.
А вскоре солдаты увидели впереди Дон…
Выгружались из эшелона в темноте. Отблеск «светляков», густо навешанных в небе далеко за Доном, играл на заспанных лицах. В сумятице кто-то успел закурить. Его примеру последовали еще несколько человек. Но успели затянуться всего раз, другой. Из темноты раздался сердитый бас:
— Прекратить курить!..
То была пора, когда многие еще верили, что даже издалека, с высоты, экипаж самолета может заметить зажженную спичку.
Услышав бас, Батенко вздрогнул от неожиданности: бас показался очень уж знакомым. Но тут же подумал: «Не может того быть!..»
