— Меня? Разве это так важно? Ну, Эля, Элеонора. Вы же только что барахтались в воде!..
Она не договорила и рассмеялась.
— Смех — залог здоровья. А вы как сюда попали?
— На лодке. Я не одна.
— Понимаю. Провожатый с вами. И оставляет вас одну?
— Дедушка со мной. С удочками сидит. А я хотела пройтись.
— Дедушка? Очень хорошо! — повеселел Ладилов. — Дедушки, бабушки — это не так интересно. Оставайтесь с нами. Мы уху варить будем.
— Уху?! У вас и рыбы-то нет еще! И… вы слишком поторопились.
— Ничего подобного! Знаете, — понизил он голос, — этот тип вроде вашего дедушки, пожалуй. Девчат никогда не замечает. Не признает. Но рыбу ловить — мастер. Он все умеет, впрочем. Так что уха будет.
— Сомневаюсь.
— Не сомневайтесь, не стоит. Лешка! — позвал Ладилов. — Посмотри на берег! Рыба не уйдет. Знакомьтесь: мой лучший друг, отчаянный рыболов, не то что я. Да знакомьтесь, наконец!
— Элеонора, — чуть-чуть смущаясь, назвала себя девушка, посмотрела на Ладилова и улыбнулась.
— Алексей, — коротко ответил Коноплин, попытался взглянуть в глаза девушке и не смог. Отвернулся к реке.
— Ну вот видите, какая вежливость? Учу, учу приятеля, а он!.. Знаете, что я придумал? Идея прямо-таки заманчивая. Пойдемте сегодня в кино? — без всякого перехода предложил Евгений.
— Нет, не могу, — посерьезнела девушка.
— Почему же?
— Есть свои дела.
— Скажем, днем. Но вечером вы же свободны?
— Нет.
— Хорошо. Тогда завтра, хорошо?
— И завтра занята. — В голосе Эли едва заметная ирония.
— Вы слишком уж нерешительны. Решайтесь сразу!
— Я сказала — не могу.
Коноплин покосился на девушку. Та с любопытством разглядывала поочередно обоих. Видимо, ее забавлял такой явный контраст: один, только что упавший с обрыва в воду, с зеленоватыми нитями тины в каштановых волосах, любезничал с ней, второй, недавно весело хохотавший над мокрым другом, молчал и упорно не желал оторвать взгляд от поплавков. Странно!..
За неправильный маневр при выходе бомбардировщика на цель экипаж основательно поругали. После разбора полетов майор Деев даже осторожно намекнул командиру полка Гончаренко:
— А не слишком ли много шишек на Ладилова свалилось, Иван Афанасьевич?
Гончаренко, грузный, на голову выше своего заместителя по политической части, нахмурил густые брови.
— Мало.
— Все-таки такой разнос парень может понять неверно.
— Разнос ему только на пользу. Горяч, зарывается часто. Не остановить вовремя — хуже станет.
Деев удивился:
— Он же отличный летчик, Иван Афанасьевич! Сами мне говорили, еще когда в должность вступал.
— Отличный, верно. Хотя молодой. Однако… В наше время мы не так начинали. И машины были не те. Почетно было летать. Гордились, понятно, но…
Гончаренко замолчал. Он не проронил ни слова до самого авиагородка. Майор Деев шел рядом с ним и недоумевал, но наконец прервал молчание:
— Иван Афанасьевич! Не понимаю как-то. Что вы заметили у Ладилова? Смелый, энергичный, командир передового экипажа!
— Я и сам не понимаю до конца. Вот даже на тактические учения наметил его экипажу ответственное задание. А нутром чувствую, сдерживать Ладилова надо. Долго еще сдерживать. Иначе… Впрочем, дошли. Всего доброго, майор. — Гончаренко устало улыбнулся. — А может, я старею, начинаю бояться горячих голов, а?
Деев не сразу согласился:
— Бывает такое. Только, Иван Афанасьевич, к вам это не подходит.
— Может быть, не знаю. Со стороны виднее. Ну, по домам. Завтра учения, долго не придется с женами встречаться, ребят своих видеть.
Майор Деев пошел дальше, к корпусу, где жил, и дорогой вспоминал слова полковника: «Горяч. Зарывается часто». И тут же подумал: «А в чем это у Ладилова выявляется? Вот еще уравнение с одним неизвестным!..»
К вечеру первых суток тактических учений погода ухудшилась. Похолодало. На аэродроме стало как-то неуютно. Все выглядело непривычно. Лето, а тут будто осень вернулась. Угрюмыми выглядели самолеты на стоянках, мрачным, загадочным стал лес, расположившийся по другую сторону взлетно-посадочной полосы.
Самолеты выстроились на линии предварительного старта, но экипажей здесь не было. Летный состав собрался у командного пункта, ожидал свежую метеорологическую сводку. Только на крайней машине — разведчике погоды — работали несколько человек. Заканчивались последние приготовления к полету.
— Всегда так: жди и жди! — бурчал Ладилов. — Летаем час, а ждем пять. Разве это дело?
— Ты в последнее время стал нервным, — успокаивал его Коноплин. — Все идет своим чередом. В грозу не полезешь.
— Смотря как и когда.
— А никогда. Сам знаешь. Это уже не риск, а безумие — лезть в грозовые облака.
— А ну тебя! — отмахнулся Ладилов и пошел к командному пункту.
Прохладный вечерний ветерок еле заметно колыхал зеленую траву аэродрома. Солнце скрылось за горизонтом, и лишь багровое зарево на западе еще напоминало об ушедшем дне. Темнело. Казалось, гуще, сочнее становились краски, реактивные бомбардировщики из серебристых превратились в матово-серые со стальным отливом. Редкие облака вверху приняли грязный оттенок.
Близилась ночь, но аэродром жил своей обычной жизнью.
