«Природа усмехается союзу свободы и равенства в наших утопиях. Ведь свобода и равенство – заклятые, вечные враги, и когда один из них побеждает, второй умирает. Оставьте людей свободными, и их природное неравенство возрастет почти в геометрической прогрессии, примером чему могут служить Англия и Америка девятнадцатого века. Чтобы ограничить неравенство, свободой следует пожертвовать, как произошло в России после 1917 года»{649}.
Итак, «чтобы ограничить неравенство, свободой следует пожертвовать».
Вот суть данной главы. Там, где равенство возводят на трон, свобода исчезает. Возвышение эгалитарного общества означает смерть свободного общества. «Свобода по самой своей природе… избегает равенства, – пишет Джуд Догерти, почетный декан Философской школы Католического университета. – Люди различаются силой, интеллектом, амбициями, смелостью, упорством и всем прочим, что необходимо для достижения успеха. Нет способа сделать людей одновременно свободными и равными»{650}.
Изучая революции, отстаивавшие равенство – французскую революцию Марата и Робеспьера, русскую революцию Ленина и Троцкого, китайскую революцию Мао, кубинскую революцию Кастро и Че Гевары, – не очевидно ли, что Дюранты правы? И Догерти тоже прав?
Утверждение, что мужчины и женщины равны, представляет собой принцип феминизма, но не принцип человеческой природы. Мужчины крупнее, сильнее, агрессивнее. Вот почему они совершают преступления и попадают в тюрьму в десять раз чаще женщин{651}. Вот почему они воюют, ведут за собой армии и строят империи. Умственные способности мужчин варьируются в диапазоне выше и ниже женских. Мужчины достигают таких высот в области математики, точных наук, философии, каких способны достичь немногие женщины. Мужчины также больше склонны к порочности и развращенности. В спорте, где представлены лучшие физические образцы нации, мужчины и женщины соревнуются отдельно.
Первая статья французской Декларации прав человека перекликается с мыслями Джефферсона и Руссо: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе». Младенцы и вправду рождаются свободными? И кто решает, какова «общая польза»? Что касается равенства прав – да, это верно, однако дети от рождения обладают разными способностями к обучению. У половины эти способности ниже среднего. Проведя всего два месяца в первом классе, дети уже понимают, что они не равны, – одни талантливы и быстро все схватывают, другие никак не могут усвоить элементарные навыки; одни спортивны, другие нет; некоторые могут петь, у других нет ни голоса, ни слуха. В конце концов, одни девочки красивы, другие ничем не примечательны. «Поэтому чрезвычайно далеко от истины утверждение, будто люди от природы равны; любым двоим людям достаточно провести половину часа вместе, чтобы один ощутил явное превосходство над другим», – писал Сэмюел Джонсон{652}.
Равны ли все люди в Ветхом и Новом Заветах? Евреи – избранный народ, которому Господь обещал ниспослать Мессию. Сын Божий, Его мать и двенадцать апостолов были евреями. Среди Своих учеников Христос выделял Иоанна, возвысил Петра как основание грядущей церкви и отвергал Иуду. В притче о талантах рабов наделяют деньгами неравномерно, и каждый из них поступает по-разному[167]. Если Христос учил, что некоторые люди одарены больше прочих, значит, эгалитаризм, поддержанный президентом в обращении к Университету Хауарда, противоречит нашей христианской вере. Апостол Павел говорил в Послании к римлянам: «…по данной нам благодати, имеем разные дарования»[168].
Наблюдая за судорожными попытками идеологов навязать обществу равенство результатов, поневоле вспоминаешь «бег по кругу» из «Алисы в Стране чудес». Все «побежали, когда захотели. Трудно было понять, как и когда должно кончиться это состязание. Через полчаса, когда все набегались и просохли, Додо вдруг закричал:
– Бег закончен!
Все столпились вокруг него и, тяжело дыша, стали спрашивать:
– Кто же победил?..
Наконец, Додо произнес:
– Победили все! И каждый получит награды!»{653}
Идеология начинается с идеи – все равны и должны иметь равную долю благ в жизни; далее следуют попытки заставить общество соответствовать этому идеалу. «Идеология, – пишет Рассел Кирк, – представляет политику как революционное орудие преобразования общества и даже как инструмент трансформации человеческой природы. В своем марше к утопии идеология беспощадна»{654}.
Для идеологии, добавляет профессор Джиллис Харп из колледжа Гроув-Сити, «факты не имеют значения, допустимо убийство всякого, кто мешает»{655}. Нынешняя публичная чехарда в информационном пространстве, злоупотребление «ярлыками» наподобие «расист», «сексист» или «гомофоб», свидетельствует о нетерпимости эгалитаризма к тем, кто осмеливается не верить в эту доктрину.
