Прошло какое-то время, Аврора отдыхала, счастливо утомленная, ее голова покоилась на плече Лахнера. Царило молчание. Наконец он мягко высвободился и сказал:
– Как это ни грустно, но я все-таки должен сдержать данное честное слово. Придется взяться за работу.
– Артур, подумай, ведь ты уйдешь от меня на целую вечность! Если бы ты хоть позволил присутствовать при твоей работе…
– Что ты, Аврора, разве это возможно! Да я тогда никогда не нанесу на бумагу ни одной линии!
– Но это будет долго!
– Всего час, а потом…
– Что же, придется покориться тебе, мой смелый завоеватель! Я воспользуюсь этим временем, чтобы навестить подругу, но через час буду уже дома. Что тебе нужно для работы?
– Несколько листов бумаги и карандаш, остальное у меня с собой.
– Я крикну слуг, чтобы они помогли тебе.
– О, как ты любезна!
Графиня провела Лахнера в соседнюю с залом комнату – ту самую, где висела картина, изображавшая убийство Цезаря, крикнула слуг и приказала зажечь все канделябры, бра и люстры. Затем, нежно и многозначительно пожав Лахнеру руку, ушла.
Наш гренадер достал из кармана складной метр и принялся обмеривать комнату, нанося размеры на листок бумаги. Когда это было сделано, он отослал помогавших ему слуг прочь, запер на ключ выходившую в коридор дверь и тщательно осмотрелся по сторонам.
Всюду, куда можно было заглянуть, царила тьма. Очевидно, графиня ушла.
«Ну так немедля за работу!» – решил Лахнер и, взяв со стола канделябр, поднес его к картине.
Если бы он мог знать, что за ним с любопытством и страстью следит взгляд Авроры!
В боковой стене комнаты среди лепных украшений было скрыто потайное отверстие, через которое можно было оглядеть всю комнату. Это отверстие было устроено для того, чтобы можно было видеть введенного в комнату посетителя и решить, принять его или нет. Во всех сомнительных случаях, когда, например, покойный граф ждал неотвязного кредитора, слуги получили приказание говорить, что они не знают, дома ли граф, что они пойдут посмотреть и тогда скажут, и граф, проверив через это потайное оконце личность посетителя, отдавал то или иное распоряжение.
Думая о возможности расширить зал за счет прилегающих комнат, Аврора случайно вспомнила и об этой темной каморке и захотела понаблюдать за работающим «бароном». Ни один из ее прежних возлюбленных не нравился ей до такой степени, как этот рослый, страстный, сильный молодой человек, и Авроре не хотелось ни на минуту терять его из виду. Вот почему, не предвидя ничего печального, не подозревая ничего, она забралась в тайничок.
Лахнер подошел к картине и стал тщательно осматривать ее.
«Как добросовестно он осматривает стену! – подумала Аврора. – Вот удивительный человек! На него можно положиться! Но что ему нужно на полу? Не понимаю!.. Опускается на колени, выстукивает паркет… А, догадываюсь! Он хочет поместить здесь колонну, которая будет подпирать пролет. С другой стороны надо будет поставить вторую. Отлично, милый Артур, отлично! Я вполне согласна с твоим проектом! По-моему, надо будет выбрать коринфский ордер, но если ты решишь, что ионический или дорический лучше, то я спорить не стану!.. Но что он делает теперь? Что это за инструмент? Стамеска? Но к чему? Он взламывает квадратик паркета? А, вероятно, он хочет выяснить, на чем положен паркет и вынесет ли подполье вес колонн. Ах, какой глупый! Ну к чему он делает это сам? Позвал бы слуг. Впрочем, для любимого человека приятнее всего все делать собственноручно…»
После некоторых усилий квадратик паркета треснул и выскочил из гнезда. Лахнер старательно осмотрел образовавшееся отверстие, но не нашел там ровно ничего, кроме пыли и гнили.
Взгляд гренадера отразил недоумение и разочарование. Он снова подошел к картине и рукояткой стамески принялся выстукивать ее. Вдруг он с восхищением хлопнул в ладоши. В одном месте картины, там, где были изображены ступеньки, звук явно выдавал пустоту. Присмотревшись внимательнее, Лахнер заметил, что в этом месте линии, ограничивающие квадратик плитки, были не нарисованы, а представляли собой щель, очень узкую, практически незаметную, так как она сливалась с остальными, нарисованными. Лахнер засунул в эту щель лезвие своего перочинного ножа, и это место картины легко открылось, словно обыкновенная дверка. Из тайника Пигницер ясно видела, что за дверкой был небольшой шкафчик, в котором лежали какие-то бумаги.
Все поплыло перед глазами Авроры, она чуть не упала от удивления, гнева, разочарования, ревности!
«Так вот оно что! – стиснула она зубы. – Значит, Кауницу для чего-то было нужно найти этот тайник, о существовании которого не знала даже я сама, и ради этого он явился ко мне в дом, притворяясь влюбленным? Негодяй! Ради своих темных целей он осмелился даже…»
Кровь хлынула в голову бедной женщины при воспоминании о том, что еще недавно казалось ей величайшим счастьем и в чем теперь она видела наглое оскорбление.
Между тем Лахнер достал из шкафчика бумаги, подошел к столу и принялся рассматривать их. Не спуская с него злых, ревнивых глаз, Аврора думала:
