– Значит, я все-таки ошиблась? – тихо проговорила она. – Значит, Турковский не изменял мне? А я выдала его, послала на казнь… Но он сам виноват! Почему он не хотел быть со мной искренним? Почему прямо не открыл мне существование заговора? Ведь он был очень богат, мы могли бы отлично жить с ним за границей… Но он скрыл от меня это, а я так любила его, что была вне себя от ревности и обиды… – Она страдальчески заломила руки и застыла в мучительной скорби. – Но не все ли равно теперь? – продолжала она, успокоившись. – Это письмо ничего не может исправить, оно не вернет мне казненного. Прошлое умерло, теперь надо думать о настоящем! Этот негодяй, осмелившийся так нагло обмануть меня, должен поплатиться за свое вероломство! – Она подошла к спавшему и с судорожной ненавистью посмотрела ему в лицо. – Но что это блестит у него на груди? Бриллиантовое кольцо на ленте? Но ведь это кольцо Турковского, он так дорожил им, как памятью об отце. Значит, этот негодяй был соучастником Турковского! Хорошо же! Теперь я знаю, что мне делать!
Аврора подошла к картине, открыла тайник, достала оттуда бумаги, тщательно пересмотрела их, забрала два документа и сунула их за пазуху Лахнеру. Затем, застегнув ему жилет, она вышла из комнаты. Впрочем, мы забыли упомянуть, что маленький листок бумаги, найденный, кроме того, в кармане Лахнера, заставил ее сначала широко открыть глаза, а потом еще злораднее улыбнуться.
– Господи боже, где я?
С этими словами проснувшийся Лахнер тревожно огляделся вокруг. В его голове все ходило ходуном, руки и ноги тряслись, горло жгла страшная сухость.
Что же случилось с ним? Где он?
В окно глядел серп луны; он освещал стенные часы, но недостаточно ясно, чтобы можно было разобрать, который час.
«Все-таки где же я?» – тревожно подумал Лахнер.
Сознание начинало мало-помалу возвращаться, и перед Лахнером снова стали проходить картины действительности. Ах, да, он был у Авроры, пил какое-то сладкое крепкое вино, должно быть, упился не хуже Ноя!
А документ? Уж не во сне ли он видел, что ему удалось разыскать нужные бумаги? Нет, слава богу, на груди что-то шелестит, значит, это не сон, Эмилия спасена!
Однако надо идти. Сколько теперь может быть времени? Вино, которое сразу валит с ног, очень скоро теряет свое действие. Теперь, должно быть, часов девять-десять. Хорошо, если не больше, ведь отпуск предоставлен ему только до полуночи. Надо успеть побывать у Эмилии, отдать ей добытое с таким трудом. Итак, в путь!
Пошатываясь, Лахнер ощупью нашел дверь и попал в комнату, где горела лампа и дремал в кресле паж. Последний сейчас же проснулся и учтиво спросил:
– Ваша милость изволили проснуться?
– Где графиня? – спросил в свою очередь Лахнер.
– Ее сиятельство ушли спать. Прикажете разбудить?
– Нет, не надо. Сколько времени теперь?
– Не знаю, ваша милость.
– Дай сюда свечку, я посмотрю на часы.
Паж со свечой пошел впереди Лахнера в ту комнату, где последний спал и где он видел часы. Но они стояли.
– Это ничего, – сказал паж, – я могу узнать у швейцара.
– Не надо. Дай мне шляпу! Я сам спрошу уходя.
– Пожалуйте. Ну а чертеж вы возьмете с собой, ваша милость?
– Нет, скажи графине, что я оставляю его ей на память.
Гренадер надел шляпу и в сопровождении пажа отправился к выходу.
Швейцар выскочил совсем заспанный.
– Сколько времени? – спросил его Лахнер.
Швейцар с готовностью вытащил из кармана часы, но оказалось, что и они тоже стояли.
– Это ничего, – сказал швейцар, – у меня в швейцарской имеются стенные часы, я сейчас посмотрю.
– Пожалуйста!
Швейцар ушел, но вернулся, разводя руками.
– Что за чудо! Никогда не забывал, а тут вот забыл вовремя поднять гири, и эти часы тоже стоят.
– А сколько теперь может быть времени? Десять есть уже?
– Десять? Не думаю, нет, еще далеко до десяти. Лахнер достал дукат и кинул его на стол, сказав:
– Это вам обоим.
Затем, провожаемый благодарственными пожеланиями пажа и швейцара, он вышел на улицу.
Было очень холодно, а наш герой не имел на себе ничего, кроме фрака, и холодный ветер пробирал его до костей. Но он не задумываясь пустился в далекий путь к дому Эмилии, чтобы передать ей важные бумаги. Не все ли равно? Ну простудится, ну заболеет. Ведь отныне едва ли в его жизни будет что-нибудь, ради чего стоит жить!
Он пошел как можно быстрее, чтобы согреться ходьбой. Его удивляло, что улицы были совершенно пусты, словно город вымер сегодня. И темно как! Впрочем, это понятно: город экономит на освещении и не зажигает фонарей, когда светит луна. Но вот что странно: почему и окна тоже темные? С каких это пор венцы стали ложиться с петухами?
Вдруг на далекой колокольне пробило три четверти. Но которого часа? Без четверти десять или уже одиннадцать?
Наконец-то ему встретились люди! Он увидал трех носильщиков с носилками, которые в те времена заменяли венцам извозчичий экипаж.
– Слушайте-ка, ребята, – обратился к носильщикам Лахнер, – сейчас пробило три четверти, вы слышали? Так сколько времени?
Один из носильщиков с угрюмой иронией посмотрел на говорившего и ответил:
