Сняв с головы шутовской колпак, скоморох весело тряхнул головой, рассыпая по плечам черную гриву непокорных волос, и лукаво прищурил бездонно-синие глаза. Голос поменялся, став хриплым, брюзгливым.
Публика притихла. Скоморох неуловимо преображался, в мгновенье ока сменяя образ. Царь, стрелец, посол, нянька, генерал, Маруся.
Через четверть часа раздался чей-то робкий смешок. Следом еще один, такой же несмелый.
Веера захлопнулись, давно осела пена в забытых фужерах с шампанским, яхонтовые табакерки сиротливо расточали аромат душистого табака. Взгляды примерзли к сцене.
Юлька перевела дыхание. Молодой франт с напомаженными усиками быстро вскочил с места и поднес ей хрустальный бокал с водой. Благодарно кивнув, она сделала глоток…
Из-за кулис донеслись судорожные всхлипы — то ли плач, то ли рыдания. На мгновенье, раздвинув складки тяжелой ткани, показалась взъерошенная голова Тертышного с горящим взором и блаженной улыбкой на лице…
Зал стонал. Сотрясались мелкой дрожью тугие животы, дряблые щеки и пышные груди; смех рвался наружу, слезы размывали тушь и румяны. Скоморох устало вытер лоб колпаком, и тихо произнес финальный текст:
Занавес упал одновременно с восторженными воплями и криками «бис». Шквал аплодисментов всколыхнул тюль на окнах флигеля, взметнул, заставил задрожать пламя свечей и вызвал в ответ яростный лай дворовых собак.
— Юленька! — Тертышный смотрел влюбленным взором. — Ты — богиня! Тебе немедленно надо в Петербург.
— Василь Михайлович. — Невысокий лысеющий толстячок с умными проницательными глазами колобком вкатился за кулисы, прервав излияния режиссера. — Поздравляю с премьерой. — Он крепко пожал руку хозяину. — Ты верно все сделал, прервав постановку. Не то это было, не то… А вот реприза была хороша. Очень даже хороша… — толстячок восхищенно причмокнул губами и оценивающе взглянул на Юльку.
— В том нет моей заслуги, Семен Александрович, — честно признался Тертышный. — Это все она, Юленька. Гость недоверчиво покосился на нее и неожиданно предложил:
— Продай девку, Василь Михалыч!
— Я тебе не девка! — не дав открыть рта своему барину, по слогам отчеканила прима.
— И кто же? — левая бровь скептически поползла вверх.
— Юлия Васильевна! Прошу любить и жаловать!
— Хорошо, пущай так и будет, — покладисто согласился толстячок. — Так продашь де… Юлию Васильевну?
