Остатки сторожевого разъезда приблизились к бурлящему гневными выкриками майдану[6]. На высоком крыльце, в окружении ближников красовался в дорогом бархатном кунтуше[7] Мирон. Величав куренной атаман и суров. Серые глаза жестко и цепко следят из-под нависших бровей, а широкая ладонь поглаживает рукоять кривой дамасской сабли. На крепкой шее с трудом сходятся белые воротнички, застегнутые золотой запонкой. Не казак – пан!
– О чем толковище, Иван? – Нестор тронул за рукав зипуна вислоусого хорунжего.
– Товариство требует поход, но Мирон против, – презрительно плюнул на землю бывалый казачина.
– Шо кажет?
– Брешет – войсковая казна пуста.
Словно услышав их разговор, из толпы донесся ехидный вопрос:
– Батько атаман! Может, у султана турецкого дозволенья испросим? Полон из неволи выручать?
– Я вам розумным языком повторяю: вернется гетман из Московии и сам решит, быть походу или нет. Одним куренем ворога не одолеть.
– Ханские чамбулы[8] скоро в Кош будут заходить, как к себе в сейбан![9] – выкрикнул Нестор. – Не окоротим их, сами под ярмом окажемся.
Мирон бросил на своего десятника неприязненный взгляд и, засунув руки в карманы широких шаровар, жестко сказал:
– Чем людей в походе кормить будешь? Порох покупать на что? В казне ни гроша.
Нестор упрямо выдвинул подбородок и, насупившись, угрюмо спросил:
– С прошлого похода одних гиней двести монет добыли. И товара несчетно. Может, леший спер? Или мыши съели?
Дружный хохот запорожцев поддержал авторитетного десятника. Стоявший рядом хорунжий негромко добавил:
– Атаману пышки, казакам шишки.
Куренной молча разглядывал кончик сафьянового сапога и отвечать не торопился. Выдержав паузу, он, не отрывая взгляда от земли, бесстрастно промолвил:
– Баешь, гиней полно? И рухляди заморской? Решил проверить, как батька за хозяйством следит? Добре, будет по твоему. – И, резко обернувшись, гаркнул: – Недаш, книгу тащи!
Войсковой казначей шустро скрылся в дверях. Лица запорожцев потускнели – тягаться в хитрых подсчетах с бывшим писарем было занятием бесполезным. Через минуту с толстым гроссбухом в руках вернулся запыхавшийся Недаш – старый обещник[10] атамана по кошевой канцелярии.
– Палий! – Волосатый палец уставился в молодого казака. – Поди сюда!
Данила приблизился и вежливо поздоровался:
– Поклон тебе, батько.
Холодный тон в голосе и лед в глазах не соответствовали учтивому обращению. Но Мирон не обратил на это никакого внимания:
– Ты счету обучен – проверяй! Из казны ни медяка не вкрадено, все на требы куреня пошло.
В его голосе послышалась явная издевка. То, что молодой казак в помещичьих холопах вел учет оброка, роли никакой не играло – слишком велика была разница в знаниях. Данила нерешительно оглянулся на примолкшую сходку и осторожно взял книгу в руки.
– Вот здесь смотри! – Атаман небрежно ткнул в предпоследнюю страницу, исписанную мелким забористым почерком. – Вся цифирь по последнему походу: что добыто и сколько трачено.
Палий глубоко вздохнул, сосредоточенно наморщил лоб и медленно зашевелил губами, с трудом продираясь сквозь неровные строки. Запорожцы с отрешенной безнадегой следили за процессом – исход был ясен заранее. Мирон присел на ступеньки крыльца и с насмешкой наблюдал за казаком, бережно переворачивающим последнюю страницу. Остатки слюны с пальца Данила аккуратно обтер о шаровары и продолжил водить им по цифрам.
– Все проверил? – с неприкрытым сарказмом поторопил его атаман.
Молодой человек поднял голову и спокойно встретил ехидный взгляд куренного. Вопрос, который он задал, возник в голове помимо воли и заставил сходку обменяться настороженными взглядами. Боян Лисица при этом радостно подмигнул и врезал локтем в бок меланхолично жующему собственный ус ясновельможному пану. Вопрос был задан ровным бесстрастным тоном и безмолвно повис в воздухе, так и не дождавшись ответа:
– Если вести счет по-твоему, батько атаман, то трех гиней не хватит на чарку горилки в шинке хромого Ратмира. – Оглядев затаивших дыхание казаков, Данила негромко добавил: – Кросс-курс[11] при конвертации[12] испанских дублонов в польские злотые как считал?..
– Сколько хочешь? – сытно рыгнув, спросил мурза[13] Кель-Селим.
– Десять тысяч акче, – быстро ответил ногайский бей Саид-Ахмед. Вытерев рукавом застывший бараний жир с куцей бороденки, он тут же уточнил: – За каждую.
Крымский купец бросил оценивающий взгляд на две стройные фигурки, испуганно прижавшиеся друг к другу в дальнем углу войлочного шатра, и с сожалением произнес:
– Аллах помутил твой разум, несчастный. Двести золотых за тощую гяурку?
Ногаец неторопливо запустил пальцы в котел, зацепил горстку плова и ловким движением бросил ее в рот. Хитро прищурившись, он заявил:
– В Кефе[14] продашь по тысяче. Черненькая украсит любой гарем, даже султанское ложе.
