Она поднялась по трапу, дверь закрылась. Сапожников прошел под крылом не оглядываясь, и его до входа в вокзал преследовал трап с мотором и на колесиках.
Сапожников пошел в вокзальный ресторан и сильно отметил конец отпуска под музыку радиолы, которая гремела, потому что в нее кидали пятаки.
Радиола играла буйную мелодию «О, мадам», и из кинофильма «Путь к причалу», и многое другое интересное.
Гуськом появлялись официантки с подносами, и каждая ставила перед Сапожниковым тарелки. Официантки двигались по кругу, и, когда последняя ставила тарелку, первая ее тут же убирала, а за ней вторая и остальные. Сапожников сидел неподвижно, и официантки ушли под музыку «Очи черные».
Сапожников лег щекой на стол и увидел того пьяницу, который месяц назад обозвал его богом. «Куда ж ты прешься, японский бог!» — сказал ему пьяница, и Сапожников понял, что стал богом и его узнают в очередях.
И тут опять загремела радиола, официантки начали танцевать танец пингвинов, а толстый пьяница стал яростно крутить твист. Потом строй официанток и гостей, красиво вскидывая ноги, прошел за спиной Сапожникова, и ресторан закрылся. А Сапожников почти протрезвел и спустился в ночной буфет, по дороге врезаясь в шествие прибывающих пассажиров.
В соседней школе девятиклассник застрелился. Дядя у него военный. Приехал в командировку, остановился ночевать, а утром выстрел — так рассказывали. Племянника в больницу. Дядьку до выяснения. Долго выясняли. Но племянник выжил и рассказал, как было дело. Дядю выпустили, а дело было так, что племянник стрелялся из-за любви.
Сапожников никак не мог постигнуть, что значит из-за любви. Но дело-то, оказывается, не в любви, а в вероломстве. Она сначала с этим племянником была, а потом не захотела с ним быть, с племянником. Сапожникову показали ее. Волосы пушистые, белокурые, а нос тонкий. Волейболистка. Глинский сказал:
— Ее все лапают.
— А ты откуда знаешь?
— И я.
— Слушай, — перебил Сапожников Глинского, — откуда у тебя шары нивелированные?
— От бильярда.
— Это же подшипники…
— Не знаю… В парке бильярд сломали, а шары разобрали, кто успел. Я успел. Я три штуки спер. А тебе подшипники зачем?
— Бумагу прожигают, — сказал Сапожников. — Если с двух сторон по бумаге кокнуть — прожигают.
— Покажи.
Сапожников показал. На тетрадном листе появилась дырка.
— Где ж прожигает? Пробил, и все. Как гвоздем, — сказал Глинский.
— А ты понюхай, — сказал Сапожников и еще раз кокнул.
Глинский понюхал.
— Паленым пахнет.
— Значит, он из-за тебя стрелялся? — спросил Сапожников.
— Нет… Ее все лапают.
— А Никонову? — спросил Сапожников.
— Нет.
— Почему?
— Она отличница, — сказал Глинский.
Ночь.
— Она от тебя без ума, — сказал Глинский.
— Без кого? — спросил Сапожников.
Переулок темный-темный, а впереди освещенная улица.
— Она так говорит, — сказал Глинский. — Она говорит, что ты ее околдовал.
— А кому говорит?
— Всем. А хочешь ее спасти? — спросил Глинский. — Я уже спасал.
— Никонову?
— Нет. Вообще. Двое сговариваются. Один пристает, а другой спасает. Хочешь Никонову спасти от меня?
— А зачем?
— Они героев любят. Я пристану, а ты спасешь. Только в темноте. А то она в школе на меня скажет.
— А почему они героев любят? — спросил Сапожников.
— А ты нет, что ли?
— Я их никогда не видел, — сказал Сапожников.
Никонова сказала глухим голосом:
— Ну тебе чего?.. Тебе чего?.. Пусти, ой, мама!.. Мама!
Сапожников перебежал улицу и схватил Глинского поперек живота. Он оглянулся и уперся Сапожникову ладонью в нос. Сапожников отпустил его. Никонова побежала. Глинский за ней. Сапожников за ним. Глинский обернулся и ударил его в лицо.
Сапожников поднялся с земли. Глинский схватил его за горло. Тогда Сапожников провел два апперкота ему в живот, а головой ударил ему в скулу. Глинский обмяк.
— Пошли, — сказал Сапожников.
И они с Никоновой вышли из переулка на светлую улицу.
Под фонарем стоял дрожащий, но совершенно целый Глинский.
— Ребята, вы откуда? — нереальным голосом спросил он.
— Там ко мне кто-то пристал, — сказала дрожащая Никонова, — а Сапожников меня спас.
— А кого же ты бил? — спросил дрожащий Глинский.
— Не знаю… — ответил дрожащий Сапожников.
— Будешь мне по физике объяснять? — спросила Никонова.
— Буду, — ответил Сапожников.
А они как раз тогда магниты проходили. Электромагнитную индукцию. Это когда одни магниты постоянные, а другие непостоянные.
Мама сказала:
— Она хорошая девочка, но не твоя.
— Почему?
— В ней колдовства нет, — сказала мама.
— А во мне есть, — сказал Сапожников.
— Кто тебе сказал? — спросила мама.
— Никонова.
— Это не твое колдовство, — сказала мама, — а ее самолюбие. Она перепутала.
— А в тебе колдовство есть?
— Было. Но пропало, — сказала мама.
— Почему?
— Потому что я его на твоего отца истратила.
На Сапожникова иногда вдруг накатывало.
Вдруг он застывал и отключался. Он не переставал видеть, и сознание его было отчетливо, но что-то в нем самом, внутри него, будто слышало движение невидимое.
