И если кто-нибудь в этот момент задавал ему вопрос, он, конечно, отвечал невпопад. Удивительно было другое. Эти ответы сапожниковские потом странным образом подтверждались. А это раздражало.
Математику теперь преподавала завуч, а прежний учитель вел физику. И теперь Сапожникову приходилось круто. Завуч не любила Сапожникова, а Сапожников не любил завуча. Она ему мешала думать. Еще по устному счету нет чтобы сложить пять плюс семь равняется двенадцати, — он воображал столбик из пяти кубиков, надстраивал еще семь штук и, когда два вылезали поверх десяти, говорил — двенадцать. Казалось бы, Сапожников и завуч должны были ладить, потому что для завуча большинство вещей состояло из кубиков. А все остальное было отклонение. Но и отклонение можно было разбить на мелкие кубики, а если все равно получались отклонения, их можно было опять раздробить и так далее. А до каких пор?
— Пока они не станут круглыми, — сказал Сапожников.
— То есть? — спросила завуч.
А как раз тогда проходили понятие «бесконечность», и если делить без конца, получаются частицы, из которых эти кубики состоят.
— Ну и что? — раздраженно спросила завуч. — Это физика. А к математике какое это имеет отношение?
— Математика ведь тоже для жизни?
— Начинается… Ну и что?
Завуч хотела загнать его в угол. Вид Сапожникова вызывал у нее тоску и отвращение.
— А в жизни частицы мечутся хаотически. Броуново движение.
— Ну и что?
— А когда они сталкиваются, они друг о друга стачиваются. Как галька морская.
— Во-первых, кто тебе это сказал? А во-вторых, как же ты из круглых частиц сложишь граненые? Кристалл, к примеру?
— Приблизительно.
— Кристалл? Приблизительно?.. Сапожников!
В общем, для Сапожникова противоречие между математикой и физикой было такое же, как в свое время между физикой и законом Божьим. Можно, конечно, вычислить, сколько ангелов поместится на острие иглы, но для этого надо доказать, что ангелы существуют. А пока это предположение не доказано, то и вычислять нечего. Мозг у Сапожникова был грубо материалистический, и ничто научно-возвышенное в нем не помещалось, а вернее, не удерживалось.
Сапожникову как объяснили, что весь мир состоит из материи, так он сразу и понял, что материя должна как-нибудь выглядеть. А всякие там кванты света, которые одновременно и частица и волна, его начисто не устраивали, и он полагал, что, значит, как теперь говорят, модель еще не придумана, и уж он-то, если понадобится, конечно, придумает наверняка. До сих пор у него нужды не возникало.
— Твердое тело, жидкое тело, газообразное тело, — зудело у него в ушах услышанное в школе.
— А дальше что?
— А дальше пустота, — сказал учитель.
— А в пустоте что?
— Ничего.
— Значит, мир состоит не только из материи?
— А из чего же еще? — спросил учитель.
— И из пустоты, — сказал Сапожников.
— Пустота — это не вещество, это пространство, ничем не заполненное, — сказал учитель. — Потому в космосе так холодно, почти абсолютный нуль. Нет частиц, которые сталкивались бы.
— Значит, движению тел ничто там не мешает?
— Вот именно.
— А почему же тогда все планеты и звезды не собрались в одну кучу?
— А почему они должны собраться?
— Закон Ньютона… Должны были упасть друг на друга.
— Ну ты же не веришь в притяжение, — сказала завуч.
— Но вы же верите?
— Останешься после уроков.
— Хорошо, — сказал Сапожников.
Сапожников считал, что всякая материя должна как-нибудь выглядеть. А что никак не выглядит, то и не материя. А раз не материя, то этого и нет вовсе.
— А совесть, а мораль, а чувства?
— Что чувства?
— Они же никак не выглядят. Значит, нематериальны.
— Почему? Раз я что-то чувствую, значит, что-то происходит, значит, что-то влияет на что-то, значит, какие-то частицы сталкиваются или колеблются, самая материя и есть, — сказал Сапожников. — А если не колеблются и не сталкиваются, никаких чувств нет, одно вранье. Все рано или поздно объяснится.
— Какое грубое воображение у этого мальчика, — сказала завуч. — Даже странно в таком возрасте. Ничего святого…
— А что такое святое? — спросил Сапожников.
— Святое, милый друг, это когда люди что-нибудь считают высоким… идеальным… Может быть, тебе и это объяснять надо? — спросил учитель.
— Не надо.
— Ты, случайно, не марсианин? — спросила завуч. — Ах да, ты из Калязина… Такие понятия надо всасывать с молоком матери.
— Значит, понятия — это вещества? — спросил Сапожников.
И так во всем. Кстати, это был первый раз, когда Сапожникова спросили, не марсианин ли он. Потом его спрашивали не раз. Но он не признавался. Говорил — я и сам не знаю.
— Фокусник ты, — сказал учитель после педсовета, где обсуждалась судьба Сапожникова, — фокусник ты… Зачем делаешь вид, что не понимаешь, о чем речь? Ты всерьез думаешь, что математика не нужна? Да без нее в физике ни шагу.
— Наверно, — сказал Сапожников.
— А зачем завуча дразнишь? Зачем сказал, что можешь решить теорему Ферма?
— Могу. Частично, — сказал Сапожников.
— Ну вот, опять за свое… Триста лет академики решить не могут.
— Они сложно решают. А Ферма написал, что нашел простое решение. Я же читал. Правда могу. Не для всех чисел. Для некоторых.
