— Ладно… — Сапожников махнул рукой. — Ладно. Иди.
— Ты меня неверно понял, — сказала Вика.
— Я тебя верно понял.
— Я ухожу потому, что с тобой я становлюсь такой же сумасшедшей, как ты.
— От себя далеко не уйдешь.
— Поцелуй меня, — сказала она, — сейчас или никогда.
— Не хочется.
— Не сдавайся, Сапожников. Я тебе не гожусь, — сказала Вика. — Ни за что не сдавайся.
И ушла.
Легко сказать, не сдавайся. Пожить бы немножко просто так, как трава растет.
— Ишь чего захотел, — сказал Дунаев.
Нелеп и смешон был Сапожников до удивления. Он был похож на человека, который удачно идет по утонувшим в воде камушкам, в полной уверенности, что идет по воде и что, стало быть, вообще по воде ходить можно, и он удивляется, почему это другие люди не ходят по морю, аки посуху.
Раздался звонок в дверь, и Филидоров с Толей все же вернулись. Но без доктора Шуры.
Филидоров и Толя топтались в ночном дворе, чтобы не мешать Вике скандалить с Нюрой из-за Сапожникова. Потом из подъезда пробежала Вика. Наверно, и им пора было по домам, но что-то их удержало.
Филидоров припомнил, как на диспуте Сапожников кинул цитату из Менделеева — лучше какая-нибудь гипотеза, чем никакой.
И, вспомнив Сапожниковы бредни, Толя и Филидоров подумали — чем черт не шутит? И вернулись.
Ну а потом, как уже рассказано вначале, сели пить чай. Вошла летающая собака. О ней высказались разноречиво, и Сапожников, грубо нарушая приличия, ушел спать.
Вечерок не получился.
— Вы с ним не так разговариваете, — сказал Дунаев. — Это все бесполезно. Когда с ним так разговаривают, он становится тупицей.
— А он и в детстве был дефективный, — сказала Нюра.
— Какой?
— Дефективный.
— А как с ним разговаривать? Как?!
— А вы его разжалобите.
— Что?
— Ну да… — сказала Нюра. — Слезу подпустите… Он жалостливый.
— Чушь какая-то, — нахмурился Толя. — При чем тут жалость? Жалости в науке не место.
— Место, место, — сказал Дунаев. — Вы ему растолкуйте, кому без этой вашей штуковины не жить… Он и раскиснет… Он вам враз все придумает.
— Детский сад!
— Это точно, — сказал Дунаев.
— Погодите, — повеселел Филидоров. — Тут что-то есть.
— Вы ешьте компот… Он пастеризованный, — убедительно сказала Нюра.
И теперь Филидоров после слов Нюры понял так, что все сапожниковские теории — потому что он ученых пожалел, так, что ли?
Но если нужна гипотеза, которую мог бы понять и ребенок, то, может быть, ее и должен высказать ребенок, подумал Филидоров и пошел будить Сапожникова.
— Вставайте… — сказал он, — потолкуем… У меня самолет в два ноль-ноль…
Сапожников открыл глаза.
— Нужна гипотеза, которую бы понял ребенок, — сказал Филидоров.
— А что? — спросил Сапожников. — Вы бы тогда хорошо жили?
— Наверно.
— Это можно.
Филидоров подмигнул Толе.
— Что можно? — спросил Толя.
— Можно сделать, — сказал Сапожников. — Можно сделать гипотезу, которую поймет ребенок.
Филидоров засмеялся.
Тут вошел Дунаев и сказал, что звонил доктор Шура, очень веселый, и просил передать Сапожникову, что он знает, кто такой Сапожников.
— Ну и кто же он такой? — спросил Филидоров.
— Летающая собака.
— Оставьте меня в покое! — закричал Толя рыдающим голосом доктора Шуры. — Оставьте меня!
И они уселись потолковать.
Вот уже Нюра ушла спать, доверившись тем, кто остался додумывать тайны до конца и посильно.
Никого лишнего в квартире Дунаевых.
Остались четверо, которые не боятся, и пожилая женщина, которая знает то, чего этим четверым вовек не узнать, потому что они знают умом, даже иногда сердцем, если повезет, а она знает, потому что знает.
Есть такое знание, когда доказывать ничего не надо.
— Ну, Дунаев, — сказал Сапожников, — они хотят гипотезу, понятную ребенку… Ладно, выручай. Есть такая гипотеза. Но я ее на тебе попробую.
— Дурацкая твоя привычка лезть туда, где ты ни хрена не смыслишь, — сказал Дунаев.
— А я и не лезу. Однако есть область, где все смыслят более или менее одинаково. Кроме полных кретинов.
— Какая же это область?
— Область здравого смысла.
— Вот как раз тут у меня большие сомнения, — ухмыльнулся Филидоров.
— Скажи, Дунаев, если два авторитета утверждают противоположное, имею я право не поверить им обоим?
— Можешь. А конкретно?
— Один великий ученый сказал, что свет — это частицы, а другой великий ученый сказал, что свет — это волна.
— …Я в физике ничего не смыслю.
— Да не в физике, а в здравом смысле, — сказал Сапожников. — Два авторитета не сговорились — можешь ты им не поверить обоим, обоим?..
— Так и не сговорились? — спросил Дунаев.
— Фактически нет. Просто порешили считать, что у света есть признаки и волны и частицы. Порешили — и точка.
— Но ведь, наверно, это установили?
— Ага, — сказал Сапожников. — Но не объяснили, как это может быть.
— А ты объяснил?
— А я объяснил.
— Кому?
— Себе, конечно… Жить-то ведь как-то надо? — сказал Сапожников.
— Ну и как же ты объяснил? — спросил Дунаев.
