Когда во время войны возникает мир, это понятно. Кто-то кого-то разгромил или от усталости обоих. Но вот почему мир порождает войну?
Ты меня ударил, а потом я тебя. А там кто кого, и так без конца, и так тысячи лет — линейная логика, — проворачивалось в сапожниковской голове. — Но впервые за тысячи лет возникла ситуация, когда на вопрос — кто кого? — отвечать будет некому».
Сапожников оглянулся на Глеба и все жевал и жевал. Потом пожал плечами, и покупатели передвинулись к следующей редиске.
Глеб уже долго смотрел на Сапожникова и понял, что тот его просто не узнает. У Сапожникова, видимо, в голове не укладывалось — Глеб на рынке, в пестром хаосе, где все перемешано, как в кунсткамере, по каким-то странным законам. Глеб должен возвышаться у расфасованных полок с никелированной едой.
Глеб снял очки, и Сапожников его сразу узнал и заулыбался, впрочем, печально.
Они отошли в сторонку, к запертой двери с надписью «Моечная».
Глебу срочно надо было поговорить с Сапожниковым, но теперь он не знал, о чем.
Множество людей в утренних неприбранных одеждах двигалось по всем направлениям и с разной скоростью. Запахи духов, мяса, грибов и рассола. Запахи земли. Толстая женщина продавала пластиковые крышки для немедленного консервирования и цветочные семена сорта «Глория Дэй» для будущих радостей.
— Что ты ищешь на рынке, Сапожников? — спросил Глеб.
— Я ищу редиску моего детства, Глеб, — ответил Сапожников. — Чтобы она щипала язык. А я вижу только водянистую редиску, жалобную на вкус.
— Эх, Сапожников, — сказал Глеб, — эту редиску, которую ты ищешь, можно отыскать только вместе с самим детством. Она там и осталась, Сапожников. Вместе с клубникой, от которой кружится голова. И черникой, которую покупали ведрами. В отличие от клюквы, которую покупали решетами.
— Ого, — удивился Сапожников. — Тебе знакома такая черника? И такая клюква?
— Да, да, ты угадал, — подтвердил Глеб, снова надевая очки. — Я из Калязина. Я думал, ты знаешь. Только я жил по другую сторону великой реки.
— Твоя сторона города уцелела, Глеб, — сказал Сапожников. — А моя ушла под воду. Мой город под водой, Глеб, твой же возвышается.
Один гонится за счастьем, причиняет другому горе. Драка из-за пирога, из-за женщины, из-за престижа — из-за любого понятия, отысканного в словаре. Линейная, реактивная, рефлексивная логика, механическая, безвыходная. Неизобретательная, безнадежная.
И тогда Сапожникову пришло в голову — а что, если война — это не порождение мира, а всего лишь его заболевание? Война — это рак мира?
— Ты кому-нибудь рассказывал свою идею насчет рака? — спросил Глеб. — Кроме меня?..
— Рассказывал, — ответил Сапожников. — Много раз.
— Ну вот… — сказал Глеб.
И было непонятно, что он имеет в виду. Но потом и это объяснилось. Все рано или поздно объясняется.
У Дунаевых пили чай.
Вразнобой гремела музыка из телевизора и транзистора где-то внизу, далеко на улице.
Вдруг открылась балконная дверь и с улицы вошла трехногая собачка. А так как балкон был на четырнадцатом этаже, то стало ясно, что вошла летающая собака.
— Это очень похоже на вас, Сапожников, — засмеялся Филидоров.
— Почему?
— Нормальный человек хотя и удивился бы, но стал подыскивать простое объяснение, а вы бы подумали, что собака летающая.
— Нет, — терпеливо объяснил Сапожников. — Я бы тоже сначала проверил, была ли она все время на балконе… Другое дело, если бы ее на балконе не было.
— Тогда что?
— Тогда бы я стал искать другое, простое объяснение… и если бы оказалось, что собака взлетела, я бы не удивился. Но для этого надо сначала найти антигравитацию.
— Гравитация тоже еще не найдена, — сказал Филидоров. — Она просто есть, и все.
— Найдена. Я, по крайней мере, знаю, что это такое.
— А что это такое?
— Не скажу. Глеб не велел.
— Знаете… ваше шутовство кого хочешь выведет из себя.
— Да, — сказал Сапожников. — Тут вы глубоко правы. А проблема рака вас не интересует?
— Рак всех интересует, — хмуро сказал Филидоров. — А что, у вас и про это есть соображения?
— Насчет рака — это из «Каламазоо»? — спросил Дунаев.
— Из «Каламазоо», — ответил Сапожников. — Откуда же еще!
— Что это? — спросил Филидоров.
— Это у него книжка есть, записная… Он туда всякий бред записывает, — пояснил Дунаев.
— Как вы назвали?
— «Каламазоо».
— А что это?
— Это название фирмы, которая железнодорожные приспособления выпускала… до революции еще.
Действительно бред.
— Действительно бред, — подтвердил Сапожников.
Он теперь и сам так думал. И вдруг ушел спать.
Этому предшествовали следующие чрезвычайные события.
В самой краткой форме дело обстояло так, что гости Сапожникова вернулись недавно из одного города нашей страны, где международный симпозиум собирался насчет строения материи.
