— Всё равно у нас не больше сорока минут на всё про всё, — сказал я. — Вилли постоит у двери и будет следить за временем, а вы со мной по боксам, но только без резких движений. Я возьму на всякий случай шокер из каптёрки, но не уверен, что смогу им воспользоваться, если что.
— Разве они так опасны? — спросила Анка недоверчиво.
— Нет, они спокойные звери, — ответил я, — но если вдруг что, любой оборотень, даже самый небольшой, вроде кролика, в несколько раз сильнее человека. Так что не дёргайтесь, не протягивайте к ним руки, только смотрите.
Я ужасно боялся. Все мои поджилки тряслись из-за того, что непредсказуемые близнецы того и гляди выкинут какой-нибудь номер. Но они, на удивление, вели себя смирно. Поглазели на лис, которые пошли на поправку, поразились маленьким размерам кроличьих гомункулов (самый крупный доходил Анке до груди), разумеется, восхитились сообразительностью Чарли. А вот медведи их не особенно заинтересовали. Старый Помидорка был грустен и задумчив, сидел на кушетке, сгорбившись и глядя прямо перед собой подслеповатыми глазками. К гризли, если честно, я вообще никого не хотел вести.
— Он наверняка привязан, — сказал я, стоя перед боксом в нерешительности, — не на что особенно смотреть.
— Ну и ладно, — заявили близнецы, — пойдёмте лучше опять к Чарлику!
Я согласился и уже отошёл от медвежьего бокса на пару шагов, когда Маша меня остановила, схватила за рукав и сказала твёрдо:
— Нет, я хочу посмотреть на гризли.
— Да дался он тебе, — заныли близнецы, — у нас минут пятнадцать осталось, лучше с собачкой поиграть.
Но Маша смотрела прямо мне в глаза! Разве я мог ей отказать?
— Ладно, идите с Вилли к Чарлику, — сказал я близнецам. Они радостно умчались по коридору.
Мы с Машей остались одни.
— Он опасен, — сказал я Маше. — Раньше не говорил, я читал его карту. Он не раз нападал на смотрителей и знает вкус человеческой крови.
— Да ладно тебе, Ёжик, — ответила она и улыбнулась. — Хватит трусить, пошли давай.
Я трусил, это правда. Но всё равно нажал кнопку, дверь из стеклика плавно отъехала в сторону, и мы вошли.
Медведь, как я и думал, был привязан за руки к кушетке автоматическими пластиковыми фиксаторами. Стоял на коленях. И глухо заворчал, едва мы вошли, даже не поворачивая к нам уродливой головы.
Спина и бока его были покрыты свежими следами от ударов.
— Ох, господи! — воскликнула Маша, едва увидев это. Она ничуть не испугалась, а наоборот, подошла к зверю и даже опустилась рядом с ним на корточки. — Бедненький. Почему с ним так обращаются?
— Сава говорит, что по утрам он не оборачивается в гомункул без… понукания, — сказал я.
Зверь тяжело дышал, с шумом втягивая воздух, раздувая грудную клетку, но рычать перестал, напротив, как будто бы наклонился слегка в сторону Маши, словно приглашая погладить…
— Ну разве так можно! — продолжала Маша. — Смотри, у него руки совсем затекли, ему больно.
Она в самом деле протянула руку и погладила по свалявшимся светлым волосам на медвежьей голове. Тот покорно подставил затылок и даже глаза прикрыл от удовольствия.
И тут Маша протянула руку и отстегнула его путы.
У меня волосы встали дыбом от ужаса. Судорожно я искал кнопку взвода у шокера и никак не мог найти. В моей голове уже проносились картины кровавой расправы, которую неадекватный зверь сейчас устроит.
Медведь, почувствовав, что свободен, посмотрел на свои руки, потом на Машу и на меня, загораживающего ему проход к открытой двери. Потом он медленно поднялся на ноги и расправил плечи.
— Нет! — закричал я, выставляя перед собой всё ещё не взведённый шокер. — Нет, не смей!
Не знаю толком, к кому я обращался.
Но ни медведь, ни Маша не послушались: зверь наклонил голову, изучая внимательным взглядом меня, мой шокер и открытую дверь позади. А Маша, должно быть пытаясь успокоить, схватила его за предплечье, вроде бы потянула к себе. Зверь развернулся, зарычал и с силой оттолкнул её.
— Нет! — послышалось мне в его рычании. — Нет!
Маша отлетела к кушетке и ударилась о металлическую петлю фиксатора, взвизгнула, а потом вдруг закричала на весь блок:
— Аааааа! Ааааа!
В ту же секунду в дверь влетел Сава, ловким движением вытолкнул меня в коридор и обрушился на медведя с резиновой дубинкой.
— Ах! Ты! Дрянь! Вонючая! Скотина! — приговаривал он при всяком ударе. Медведь не пытался ему сопротивляться, осел на пол, втянув голову в плечи и как-то обыденно, привычно подставляя под удары спину.
Маша, вся в слезах, выпрыгнула в коридор, по которому к нам уже мчались и Алёна Алексеевна, и Вилли.
— Ёжик, Евсевий Никитенко! Что тут происходит? — От возмущения глаза у Алёны стали огромными, как блюдца. Она едва не фыркала на меня.
— Зачем же ты это сделала? — спросил я у Маши обречённо. — Отстегнула фиксаторы.
Маша стёрла слёзы с лица, шмыгнула носом и сказала, но не мне, а Алёне:
— Ничего я такого не делала. Он сам вырвался.
— Нет, я видел… — начал я, но осёкся, остановленный её жёстким взглядом.
— Ты в порядке, не ранена? — спросил растрёпанный, не похожий на себя Вилли.
