На самом деле я только храбрился, говоря, что Маша теперь меня совсем не интересует. Интересовала, и ещё как! Лёжа в кровати, я только и делал, что мучительно перебирал в голове всю последовательность действий, все сказанные слова, силясь понять — почему? Пожалела медведя? Маша Цейхман единственная из нас всех не отворачивалась, когда в классе демонстрировали препарацию лягушки или записи старых, ещё прошлого века, опытов на обезьянах. Маша Цейхман считала, что ради науки можно и даже нужно пожертвовать своими эмоциями, и строже других относилась к психологическому переносу: когда сердобольный человек приписывает животным свои возможные страдания.
Эх, нечего и говорить!
Но даже если поверить, что она в самом деле допустила такую слабость, то почему же солгала потом? Ведь дело уже было сделано, зверь едва не вырвался, нас поймали с поличным, так чего же отпираться? Зачем она сказала, что не отпускала медведя?
Снова и снова я крутил в голове мучительные вопросы и не находил ответа. Пытался подумать о другом — и снова возвращался мыслями к этому предательству. К середине второго дня я понял, что, если сейчас же, сию секунду не сделаю хоть что-то, моя голова просто лопнет и мозги разлетятся по стенам комнаты.
И я не придумал ничего лучше, чем выйти на улицу. Погожие дни уже закончились, опять поливали затяжные дожди, так что я оделся получше, натянул под дождевик связанный бабулей свитер (он немного детский, и я его стеснялся, но под дождевик как раз). И пошёл в город.
Дубна — не такой уж маленький городишко! Хотя я уже бывал тут раньше со школьными экскурсиями — всё-таки это центр биоинженерии и ксенопсихологии, — очень быстро забрёл в совсем незнакомый район. Народу на улицах было мало из-за дождя, люди передвигались быстро от дома к магазинам или по другим каким надобностям. Когда я выходил из общаги, дождь едва моросил, но к тому времени, как оказался на пустой набережной с редкими беседками-ротондами, припустил довольно сильно.
Дождь лил серым полупрозрачным стекликом, небо было непроглядно, зато в голове моей немного прояснело. Я думал теперь не о предательнице Цейхман, а о медведе. Он совершенно отчётливо повторил за мной человеческое, членораздельное слово. Повторил, потому что не знает русского языка, но по моей интонации вполне понял его значение. И сказал его Маше… Я даже остановился и стоял какое-то время, не обращая внимания на льющиеся по лицу струи дождя, когда это понял. Нет, это точно мне не привиделось, не почудилось. Иначе впору сомневаться в собственном рассудке! Но почему, почему я должен сомневаться? Разве это так невозможно? Я своими ушами слышал, как гомункул Чарли произносил своё имя. Пусть не очень уж чётко, и неизвестно, сколько времени его этому учили…
А ещё я вспомнил про эксперимент с «говорящими» обезьянами. Да и вы наверняка слышали про гориллу Коко, которая выучила язык жестов. Про это всякий, кто биологией интересуется, знает! Гориллу учили этому потому, что речевой аппарат обезьян не очень-то приспособлен для произнесения человеческих слов. А ведь гомункул оборотня воспроизводит человеческое тело куда ближе, чем приматы, даже ближе, чем человекообразные обезьяны!
Я поискал глазами укрытие, где можно было бы достать из-под дождевика смарт, и увидел впереди, всего в нескольких шагах, беседку с белыми колоннами и полукруглой крышей. Она была пуста, только какой-то сутулый человек в военном дождевике смотрел на реку. В два шага очутившись под крышей, я достал смарт, чтобы перечитать кое-что на фотографиях карты гризли. Быстро пробежал глазами по строчкам. Доктор Л. Доббс, доктор Л. Доббс, доктор Л. Доббс… Почему только я раньше об этом не подумал! Ведь если Чарли научила произносить имя его прежняя хозяйка, то доктор Л. Доббс, который дважды направлял медведя на выбраковку и дважды сам избавлял от смерти, должен знать того, кто мог бы научить зверя речи. Я быстро вбил имя доктора в поисковик, но результаты меня разочаровали. В первых строчках нашлись какие-то глупые сайты зоозащитных организаций. По всей видимости, доктора Доббса преследовали за эксперименты на животных, в том числе на оборотнях. Зато следом я выяснил, что Л. означает Лайла. Лайла Доббс, доктор медицины и независимый исследователь Института спецветеринарии университета в Ванкувере.
— Что, так и бродишь неприкаянный? — спросили у меня над ухом, от неожиданности я чуть не выронил смарт.
Я поднял глаза — на меня смотрел, чуть наклоняя, по обыкновению, голову набок, Пётр Симеонович. Его сутулую фигуру почти полностью закрывал зелёный брезентовый плащ, какие я видал разве что на военных в старых фильмах.
— Здравствуйте.
— Вот и я брожу, — кивнул он, — как не моя смена, так тоска, тоска гложет, гонит бродить…
— Как там в блоке? — спросил я, чтобы что-нибудь спросить: Пётр Симеонович начал меня пугать.
— Потихоньку, потихоньку всё в блоке. Ты бы, я тебе скажу прямо, пришёл к докторше-то, покаялся, она бы простила тебя, да и делов.
Я пожал плечами. У меня и допуска теперь нет, элключ отдал. Не караулить же её у проходной…
