— Бок болит, — ответила Маша и взялась руками за больное место. — Он меня здорово швырнул, рычал и скалился. Думала, мне конец.
— Так, вы двое, в мой кабинет, заодно осмотрю твой бок, — скомандовала Алёна. — И, Сава, хватит, — сказала она технику, который всё время нашего разговора продолжал колотить медведя. — Повредишь ему что-нибудь важное, мне потом от Медузы достанется.
— Есть. Док, — раздельно, едва переводя дыхание, ответил Сава. — Зафиксирую его только.
Я оглянулся на дверь бокса, прежде чем пойти за Алёной. Сава пристёгивал зверя к кушетке, плотно натягивая фиксаторы. И я почувствовал… Да, именно в тот момент я понял.
Всё, что происходило в последние часы, было неправильно: я не должен был приводить Машу в блок, не должен был показывать ей и близнецам оборотней, Маша не должна была освобождать медведя, а она, я был готов поклясться, сделала именно это. Медведь не должен был говорить, а он повторил за мной «нет» — в этом тоже не было сомнений! Но самое неправильное было вот что: его наказывали за то, чего он не делал. Просто переложили на него нашу, человеческую, вину, исколотили дубиной и приковали к кушетке как минимум до вечера, пока Саву не сменит Пётр Симеонович.
Всё это, сумбурно, но честно, я и попытался изложить Алёне Алексеевне. Она прямо сделалась не похожа сама на себя, строгая такая, допрашивала нас с Машей, как полицейский какой.
И самое странное: хотя я говорил чистую правду, она мне не поверила. Из-за того, что Маша Цейхман говорила совсем другое. Что она пришла в обед и уговорила меня показать ей зверей, что медведь, когда мы вошли к нему, вырвался и набросился на неё, а я не смог включить шокер, и конечно, медведь ничего не говорил, а только скалился и рычал.
Я смотрел на неё, Машу Цейхман, свою лучшую подругу с детского сада, на её упрямо сведённые прямые брови, жёсткий рот и острые, чужие глаза, и не узнавал.
— Всё ясно, — сказала Алёна, когда Маша закончила. — Я составлю докладную руководству по всей форме. Решать будут наверху, и не думайте, что вам эта выходка сойдёт с рук. А ты, Никитенко, отстранён до этого решения от работы с животными. Проще говоря, сдай элключ и не показывайся даже рядом с блоком.
Я достал из кармана карточку элключа — она дрожала у меня в пальцах — и положил на стол Алёны Алексеевны.
— Всё, свободен, — сказала она. — Мне ещё надо осмотреть Цейхман.
Я кивнул и побрёл к выходу, но у самой двери остановился.
— Алёна Алексеевна, — попросил я, стараясь говорить как можно спокойнее, — пусть Сава не оставляет медведя связанным на ночь, пусть не забудет освободить. Он правда ничего не сделал…
— Вот уж что не твоего ума дело, Никитенко, — ответила Алёна, хмурясь. Но потом всё-таки добавила чуть мягче: — Я прослежу, иди, Ёжик.
И я ушёл.
Началось тяжкое для меня время. Первые два дня своего отстранения я пролежал ничком на кровати, точно больной, вставая только для того, чтобы напиться. Вилли в самый первый день попытался меня расшевелить.
— Спасибо, — сказал он, вернувшись после рабочего дня в общежитие, — что не выдал нас с близнецами. Ведь мы тоже нарушили правила.
— Надеюсь, — ответил я, — ты не стал рассказывать своей обожаемой Алёне всю правду.
— Не стал, — грустно согласился он. — Но ведь всё это только подтверждает, что правила не стоит нарушать, что они придуманы не зря. Хорошо ещё, что Маша отделалась синяком на боку, а ведь зверь мог её сильно поранить.
От возмущения я даже поднялся и сел на кровати.
— Послушай, Ви, — сказал я, — можешь меня считать дураком, но всё было не так, как рассказывает всем Цейхман. Не знаю, что на неё нашло, но она сама отстегнула фиксаторы и освободила его, и потом к нему лезла, теперь-то я это понял, словно хотела его… спровоцировать.
И подробно рассказал Вилли, как всё было на самом деле.
По его лицу я старался угадать, поверит ли он мне. Мне вдруг стало страшно, что не поверит, — тогда минус ещё один друг, тогда я останусь совсем-совсем один.
Вилли выслушал не перебивая, даже когда я рассказал уж совсем невероятное про то, что медведь разговаривал. Потом он молчал почти минуту, а я тоже молчал и ждал.
И наконец он сказал:
— Быть может, ей в самом деле стало его жалко…
Я едва не расплакался от благодарности. Да, Ви деликатно обошёл проблему говорящего животного, но очевидно поверил мне во всём остальном.
— Не знаю, — ответил я и снова с облегчением плюхнулся на кровать. — Может быть, да только эта лгунья меня больше не интересует. Всё, умерла для меня совсем.
Вилли не стал ничего отвечать на это заявление, только снова тяжело вздохнул и отправился ставить чайник.
