Маша задумалась на секунду.
— Думаю, что надо рассказать, что медведь говорил с тобой. И ты записал это, смарт чинят и так далее. А вот про доктора Доббс рассказывать не стоит.
— Почему? — удивился я. — Она как раз может написать Громову и потребовать своего зверя назад.
— Вот именно, — сказала Маша и сделала такое лицо, которое как бы говорило: «это так сложно, Ёжик, ты не поймёшь». Хотя я как раз всё понял, но возразить ей ничего не успел, потому что в этот момент в комнату вошёл Женьшень, а за ним профессор Громов.
Дарий Александрович Громов был высокий и, наверное, красивый мужчина. По крайней мере, его лицо напоминало старые портреты в учебнике литературы. Кто-то такой узколицый, в круглых очках, с бледным вытянутым лицом, то ли Гумилёв, то ли Грибоедов. Однако Громов сильно сутулился и от этого больше походил на злую птицу, чем на писателя.
— Ну что тут у вас, Женя? — спросил он нетерпеливо, когда Женьшень широким жестом указал ему на нас.
— Дарий Александрович, — начала Маша, и я с удивлением услышал в её голосе какие-то дрожащие звуки, которых никогда-никогда не замечал раньше, — это Евсевий Никитенко, он практику проходил в третьем блоке, и он кое-что важное хочет вам сказать…
— Нельзя гризли оперировать, — выпалил я, разозлясь на Машину робость, — он понимает речь и умеет разговаривать.
На следующий день мы с Алёной и Вилли передавали остальных животных в лаборатории, то есть дел было, как вы понимаете, невпроворот. Но у меня всё из рук валилось, прямо посреди работы я вдруг останавливался и даже не столько думал о чём-то, сколько вспоминал наш вчерашний разговор с профессором Громовым.
Я даже согласен с Машей, что Громов — настоящий учёный и хороший человек, он не прогнал нас, не поднял на смех, хотя Женьшень и пытался. Когда я изложил, как мог обстоятельно, всё, что мне известно про Самсона, он долго молчал, опустив голову, глядя на свои руки, сложенные палец к пальцу. По его лицу трудно было угадать, о чём он думает.
— Вы мне не верите? — спросил я, чувствуя самое настоящее отчаяние.
Тогда Дар Громов поднял голову и посмотрел на меня затуманенным взглядом, словно бы под воздействием плюсны.
— Вопросы веры тут ни при чём, молодой человек, — наконец ответил он хрипло. — Речь идёт о знании. Если вы правы и медведь представляет собой уникальную разговаривающую особь, то убивать его даже ради научного открытия будет преступлением.
Я услышал, как за моей спиной радостно вздохнула Маша. Я и сам обрадовался и уже открыл рот, чтобы поблагодарить профессора, как тот предостерегающе поднял узкую ладонь.
— Но. Всегда дослушивайте до «но», юноша, если вы хотите полностью владеть информацией.
— Но? — переспросил я.
— Но, — кивнул Громов, — и это «но» заключается в том, что в данном случае у вас поразительно мало доказательств. И если вы ошибаетесь или даже, паче чаяния, лжёте, то мой научный эксперимент, ценность которого вы даже себе представить не можете, окажется под угрозой из-за вашей глупости.
Я хотел было горячо уверить профессора в том, что не лгу, но почему-то осёкся и смолчал. Вот бывают такие люди — холодные, как бетон, — рядом с ними даже как-то неловко и совершенно бесполезно горячиться.
— У нас будут доказательства, — робко произнесла Цейхман за моей спиной. — Никитенко записал видео, завтра мы его сможем предоставить.
Профессор Громов посмотрел на Машу через мою голову, и взгляд его словно немного смягчился.
— Хорошо, Цейхман, — сказал он, и уголки его губ слегка дрогнули. — Завтра и приходите.
— Значит, вы отложите операцию? — спросил я.
— Конечно нет, что за глупости, — ответил он. — Операция диагностическая, и способность медведя понимать речь и говорить, если она и в самом деле есть, от неё не пострадает.
И вот теперь стоило мне чуть-чуть отвлечься, как я вспоминал ровный голос профессора Громова: «Способность говорить не пострадает». У меня живот скручивало, когда я понимал, что ничем так и не помог медведю, потому что я глупый мальчишка-школьник, который ничего не может.
Вилли всё это время держался молча, только глядел иногда на меня пристально, точно боялся, что я что-нибудь эдакое выкину.
На обед в столовую мы с ним шли в тяжёлой тишине. Мне вроде бы даже неудобно стало перед Ви — всё-таки он не виноват ни в чём, а я мрачноту на него нагоняю, точно его в чём-то виню.
Ни его, ни Анку с Ксанкой, ни даже Машу Цейхман (её, может быть, совсем чуть-чуть) я ни в чём не винил, только себя.
За обедом к нам за столик подсела Ксанка, поглядела сначала как-то странно, а потом положила на стол мой смарт.
— Починили, — сказала она.
Я немедленно схватил его и включил. Смарт замигал, но всё-таки включился, несмотря даже на разбежавшуюся по экрану сетку трещин. Я поскорее полез в папку с видео, но Ксанка, тоже торопясь, пока полуживой смарт, страшно тормозя, открывал нужное, выпалила:
— Всё видео удалилось! И фотки. Пришлось блок памяти менять, там, Алекс сказал, какие-то контакты коротнули или как-то.
Тут смарт загрузился и издевательски подмигнул мне сообщением «В этой папке нет файлов».
