— М-да, — сказал Вилли, увидев едва подтянутую, топорщащуюся дыру в комбезе. — Знаешь, в детективных историях никогда у героев не получается, как они задумали. Так и у нас. Ещё хорошо, если это — единственный наш прокол.
Надо было заставить его сплюнуть три раза через левое плечо или по дереву постучать, как бабушка делала иногда, когда я бывал слишком оптимистичным.
Мы заранее договорились, что выйдем на нашу криминальную тропу, когда стемнеет. Около десяти Цейхман прислала сообщение, что она на месте, уже в лаборатории. Пётр Симеонович давно вернулся в блок, и в его боксе царила тишина.
— Как думаешь, он спит? — спросил я Вилли шёпотом.
— Не знаю. Эх, надо было раньше подкараулить и узнать, храпит ли он во сне.
Нам непременно нужно было, чтобы Пётр Симеонович уснул, ведь у него — нужный нам для Самсона дополнительный элключ.
В одиннадцать Анка написала, что они с сестрой готовы к действиям, я как можно туже свернул кое-как зашитый комбез, подхватил рюкзак, и мы с Вилли, почти не дыша, вышли в коридор. Когда в блоке были звери, стекликовые двери в боксы были закрыты, но зато за ними всё время слышалось, ощущалось какое-то движение, никогда тишина не была такой пустой. Сейчас же казалось, что даже наше с Ви дыхание производит оглушительный шум. Ви жестом остановил меня и осторожно подошёл к неплотно прикрытой двери в бокс.
Из щели лился жёлтый свет старенькой настольной лампы, которую Пётр Симеонович использовал в качестве ночника. Вилли постоял у двери, прислушиваясь, а потом отрицательно покачал головой. Пётр Симеонович не спал.
Делать было нечего, я тихо пошёл к выходу, и когда был уже у самой двери, услышал, одновременно леденея и вспыхивая жаром от ужаса, как позади меня раздался хриплый голос:
— Ты чегой-то тут, парень?
В этот момент я зайцем скакнул в дверь, прижимая комок комбеза к животу, выскочил на улицу и припустил по дорожке к главному блоку, надеясь только, что Вилли придумает, как объяснить своё нахождение в блоке посреди ночи, хлопающие двери и при этом не сорвать всё дело.
На улице было темно хоть глаз коли, даже редкие фонари на дорожках и у крыльца проходной с трудом разгоняли мрак едва-едва на метр вокруг себя. Дождь сеял густо, но мелко, так что я почти не промок, добежав до боковой двери в главный корпус.
Там меня перехватили близнецы.
— Ты чего один? — спросила, может быть, Анка, а может, Ксанка — в темноте их точно было не различить.
— Вилли попал в плен, — ответил я. — Пришлось его бросить. И комбинезон оказался порван. Я хоть и зашил его, но всё равно сильно заметно и всё колом стоит.
— Ну так и что дальше-то? Будем Ви ждать? — спросила одна из близнецов.
— Или я напишу Маше, что всё отменяется? Решать тебе! — добавила вторая.
Конечно, я не мог пойти на попятный. Не мог всё отменить.
Мы решили ждать Вилли, потому что нам позарез нужен был дополнительный элключ, но только потеряли время — минут через двадцать от него пришло сообщение:
«Не ждите, мы с ПС пьём чай. От плюсны отказывается, говорит, завязал».
Вот тебе и раз!
Делать было нечего, мы с близнецами вошли в боковую дверь и при свете смартов поднялись на второй этаж. В узком проходе, который вёл в холл напротив столовой, меня до чёртиков перепугала запасная дверь в лабораторию Громова. Она была приоткрыта.
— Всё нормально, — шепнула мне Ксанка и подтолкнула кулаком в спину, — так договорились с Машей.
Мы проскользнули в эту дверь, и я зажмурился от яркого света.
— Почему вы так долго? — спросила нас Цейхман.
— Этот чудик потерял Ви, — сказала Анка.
— А элключ?
— Нет элключа. Может, и не выйдет никакого спасения вообще. Ну хоть в лабе пошарим, тут интересненько.
— Выйдет спасение, — сказал я сердито. — Где Самсон?
— Он в послеоперационной палате, — ответила Цейхман. — Идите за мной.
Мы зашли в дверь рядом с кабинетом Громова и комнатой отдыха. Внутри пахло больницей. Маша щёлкнула выключателем, и на потолке засветилась синеватая лампа.
В первую секунду комната показалась мне пустой — такая она была большая, белая, с высоченным потолком и пустыми углами. Но у закрытого ставнями из стеклика окна стояла больничная кровать, знаете, такая большая, с подъёмным механизмом, и на ней лежал Самсон в гомункуле. Он даже не дёрнулся, не пошевелился, когда мы вошли, — то, что он жив, можно было понять только по едва-едва поднимающейся грудной клетке. Широкие ленты фиксаторов притянули его руки и ноги к кровати. Но самое страшное — такое, что меня затошнило, едва я это увидел, — его голова. Один глаз, правый, был закрыт плотной повязкой, а вместо второго зияла раскрытыми краями красная рана. Зажимы по её краям не давали плоти нечаянно сомкнуться и срастись, а сверху из подвешенной капельницы прямо в рану капала белая прозрачная жидкость, которая по выведенной марлечке стекала потом из глазницы на подложенную у щеки тряпку.
— Ёшкин кот! — выругалась одна из близнецов.
— Это раздражающий раствор, побуждает регенерацию, — пояснила Цейхман.
Я, подавив отвращение, подошёл к Самсону и позвал его.
— Ты меня слышишь? — спросил я. — Это я, Ёжик.
