– Передай твоей госпоже, что и у меня долгая память. Я помню все ее слова – повтори их перед нею теперь от меня: не хочет Самсон, чтобы жена его плакала – ни над его бедой, ни над своею. И еще одно скажи ей. Когда-то она мне ответила так: тебе нужен котенок для забавы – а я не игрушка. Это правда, женщины Дана не на то созданы, чтобы развлекать человека в час отдыха. Но и женщины Дана любят игрушки, любят нянчить куклу, или ребенка, или больного, у которого нет своей воли. Я теперь – игрушка. Пусть – для филистимлян, даже для туземцев. Но не для Карни.
Женщина плакала, но Самсону это не было тяжело, только грустно: за нее, за себя и за все.
– Скажи ей, – говорил он, – что никогда еще не прилетал раненый орел умирать у себя в гнезде. Умирает он в далекой расселине: там видят его ящерицы, жуки, коршуны – только не орлица.
Она простонала:
– Я не орлица…
Он ответил:
– Орлица.
Она взяла его руки и долго целовала их, плача, но ничего больше не говоря; потом поднялась, окликнула детей, поманила их обратно к Самсону и ушла со своим погонщиком.
Второй посетитель был Хермеш, тот самый, что когда-то был у Самсона «шакалом» и после той сходки в Цоре с послами Иуды хотел поднять колено Дана в защиту судьи. Он добрался до Самсона без труда: Самсона не боялись и даже издали не стерегли.
Печальные вести принес он Самсону, о которых Самсон и не подозревал. Филистимляне при нем об этом не говорили, и у него сложилось впечатление, будто все теперь утихло и они забыли о Дане, об Иуде – забыли, как он забыл. Но они не забыли. Опять, как в тот год после пожара Тимнаты, когда он ушел в ущелья Этама, словно стена обвалилась в осажденном городе, и нет больше защиты. Опять бродят филистимские отряды по окрестностям пограничного Гимзо и скоро, должно быть, опять займут город. Снова пришло в Цору посольство требовать дани; и с послами пришла вооруженная стража и внезапно учинила обыск во всех домах – искала кузнецов и склады железа; и хоть можно было стражу перерезать, никто не посмел даже огрызнуться. Только один из старейшин, Авирам, человек гордый, стал на пороге своего дома и кричал: «Не пущу!» – но посол Меродах велел его тут же на улице избить, а горожане стояли кругом и не заступились. Он, Хермеш, хотел было собрать молодежь и кинуться в драку, но староста Махбонай бен-Шуни запретил.
– Как звали того посла? – переспросил Самсон, тяжело дыша.
– Меродах. Он из Экрона.
– Когда это было?
– За неделю до весеннего праздника.
Самсон стиснул кулаки. В день весеннего праздника этот Меродах из Экрона кутил с ним на паперти храма, обнимал за шею, пел песни – и даже не похвастал, что на днях только был в Цоре и избивал тамошних старшин. И Самсону вдруг пришло в голову – как будто бы раньше нельзя было догадаться о такой понятной вещи, – что все они, чиновники и сотники, или почти все, не раз за это время побывали, вероятно, и в Цоре, и в Хевроне, вымогали, обыскивали, убивали, а потом пировали с ним, Самсоном, и он им говорил прибаутки.
– А кузнецов и железо нашли? – спросил он сквозь стиснутые зубы.
– Нет, – ответил Хермеш. – За это спасибо Махбонаю. Ему еще накануне донесли какие-то левиты, что к нам идут; и он сейчас велел убрать все, что нужно было убрать, в горы за Чертовой пещерой.
Говорили они в Маиме, на берегу моря. Самсон встал, положил руку на плечо Хермеша и долго шагал с ним по песку взад и вперед, ничего не говоря, только мотая головою.
– А ты как живешь, Самсон? – робко спросил его Хермеш.
Самсон ответил резко:
– Весело живу; а дальше будет еще веселее.
И по движению мускулов на плече Хермеша под его рукою он почувствовал, что тот низко опустил голову.
– Мне пора, – сказал наконец Хермеш. – Отвести ли тебя к твоему дому или позвать к тебе детей? Они недалеко.
– Оставь меня здесь. Они сами прибегут.
Хермеш помялся и спросил:
– Передать ли что нашим от тебя?
Самсон подумал, потом сказал медленно:
– Две вещи передай им от меня, два слова. Первое слово: железо. Пусть копят железо. Пусть отдают за железо все, что есть у них: серебро и пшеницу, масло и вино и стада, жен и дочерей. Все за железо. Ничего дороже нет на свете, чем железо. Передашь?
– Передам. Это они поймут.
– Второго слова они еще не поймут; но должны понять, и скоро. Второе слово: царь. Передай это Дану, Вениамину, Иуде, Ефрему: царь! Один человек подаст им знак, и тысячи разом подымут руку. Так у филистимлян; и оттого филистимляне – господа Ханаана. Передай от Цоры до Хеврона и Сихема, и дальше, до Эндора и Лаиша: царь!
– Передам, – сказал Хермеш.
– Ступай, – сказал Самсон.
Хермеш схватил его руку и стал ее целовать; и, не отрываясь от руки, он спросил трепетным голосом:
– Эти два слова я скажу от тебя народу; но людям, нам, которые тебя любили, – нам и нашим детям ничего ты не хочешь сказать?
На руку Самсона упала теплая капля, и еще, и еще; на минуту захватило его искушение – рассказать Хермешу то, что открыл ему, умирая, аввеец Анкор. Но зачем? Поздно. И они поверили. Пусть. И он высвободил руку и ответил, отворачиваясь:
– Ничего.
