И она начала шутливо описывать красоту Ниси-но Таи, рассказывая при этом китайские легенды и японские стихи. Закончив, она собралась уходить и уже хотела закрыть дверь, но тут обрадованный Моронао поймал ее за рукав и спросил: «Где эта принцесса? Сколько ей лет?»
«Она – жена одного провинциального господина, – сказала Дзидзю. – Она уже не так красива, как в те годы, когда была при дворе – ее лучшее время прошло, так я думала. Но не так давно, возвращаясь как-то из святилища домой, я навестила ее, и оказалось, что она лучезарнее весенних цветов молодой вишни. Комнату заливал лунный свет, она свернула южную занавеску и перебирала струны лютни. Локоны чудных волос падали ей на лицо, но я могла видеть ее удивительные брови, ее глаза, напоминавшие формой листья лотоса, и невыразимо алые губы. От всего этого – осмелюсь сказать – придет в замешательство сердце святейшего из святых затворников, погруженного в медитацию в скалистой пещере. Так она была великолепна!»
«О, судьба, уготовленная божеством свадеб, порой так печальна, – продолжала она. – Ее ожидали видеть супругой императора или императрицей, а она даже не стала женой сёгуна, ныне правящего страной. Вместо этого прежний император отдал ее Энъя Такасада, офицеру императорской полиции, командный голос которого столь же силен, как и воркование голубя на вершине башни, а живет он в Идзумо, где даже постель слишком груба для ее нежного тела»[128].
Моронао был очень доволен. «Вы поведали столь восхитительную историю, что я не могу отпустить вас без подарков», – сказал он и положил перед Дзидзю десять верхних платьев и подушечку из дерева алоэ. Дзидзю, покрасневшая от смущения при виде столь неожиданно полученных дорогих подарков, колебалась, уходить ей или нет, но тут Моронао наклонился к ней и сказал: «Ваш невероятный рассказ растрогал меня так, что, я чувствую, моя болезнь вот-вот пройдет, но в то же время меня как будто одолела новая слабость. Покорнейше прошу вас: не будете ли вы посредницей между мной и этой госпожой? Если вы справитесь, я подарю вам землю или любые сокровища из моего дома, какие вы только пожелаете».
Такой поворот событий удивил Дзидзю. В конце концов, речь шла не об одинокой женщине. Она хотела было сказать, что это невозможно, но побоялась, что тогда она потеряет жизнь или с ней случится еще что-нибудь ужасное. Поэтому она заявила, что попытается поговорить с женщиной, и отправилась домой.
Пока Дзидзю гадала, стоит ли ей начинать подобный разговор, произошло нечто неслыханное. Моронао, регент сёгуната, послал ей сакэ и яства с письмом, в котором явно давил на нее. Решив, что делать нечего, она отправилась к жене Такасада и, в некоторой растерянности, попыталась уговорить ее.
«Мои слова, госпожа, вероятно, очень оскорбят вас, – начала Дзидзю. – Об этом следовало бы, услышав, сразу же забыть, но случилось то, что случилось, и я хотела бы узнать, что вы думаете.
Если вы сможете утешить его ненадолго, я думаю, будущее ваших детей будет обеспечено и, осмелюсь сказать, даже у тех из нас, у кого нет средств к существованию, будет на кого опереться. Если вы не станете встречаться с ним слишком часто, можно не бояться, что люди заметят это, как они склонны замечать сети, которые вытаскивают в бухте Акоги. Если все сделать незаметно, подобно тому, как капля росы падает на лист бамбука, у кого могут возникнуть подозрения?»
«Что же вы такое говорите!» – жена Такасада зарыдала, и было ясно, что впредь с ней заводить подобные разговоры бессмысленно.
Тем не менее, помня об обычае северных варваров, которые, говорят, складывают перед домом женщины, чьей любви добиваются, до тысячи палочек, Дзидзю продолжала приходить к жене Такасада каждый день и увещевать ее.
«Из-за вас я попала в беду, – говорила она с обидой, – из-за вас я оказалась в таком ужасном положении. Вы ничем не сможете помочь мне, даже если сжалитесь надо мной и будете раскаиваться в том, что сделали. Но что если предположить, будто господин Моронао – последний, кому вы служили, и послать ему в ответ хоть одно слово?»
Но все увещевания лишь еще больше угнетали жену Такасада. «Пожалуйста, не мучайте меня, ничего больше не говорите об этом, – говорила она в отчаянии. – Если я понравилась этому несчастному человеку, моя репутация уподобится “переменчивым волнам на берегу Такаси”»[129].
Дзидзю ничего не оставалось делать, как отправиться к Моронао и все рассказать. Но Моронао лишь воспылал еще более. Он решил написать ей, в надежде, что жена Такасада смягчится, если он будет настойчиво говорить о своих чувствах. Моронао вызвал известного каллиграфа, отшельника по имени Кэнко[130], и приказал ему описать чувства на тонкой, ярко-красной бумаге, столь сильно пропитанной фимиамом, что, казалось, прикоснись к ней рукой, и она затеплится. С нетерпением стал он ждать ответа. Гонец вернулся и доложил: «Господин, женщина взяла ваше письмо, но даже не открыла его и бросила в саду. Я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел это, и потому привез его обратно».
Моронао был потрясен.
