С последними звуками певица выронила лиру из рук, голова ее откинулась на спинку кресла.
Еще при исполнении второй строфы королева несколько отстранилась от герцога, а когда звуки замолкли, бросилась к Эмме и обняла ее, в то время как голова певицы склонилась на плечо, словно она лишилась чувств.
На этот раз присутствующие несколько мгновений колебались, уместно ли аплодировать; но смущение их быстро рассеялось, и пылкий восторг взял верх. Мужчины и женщины окружили Эмму; каждый старался удостоиться ее слова, встретиться с нею глазами, коснуться ее руки, волос, наряда. Нельсон подошел, как и другие, но еще более взволнованный, потому что был влюблен. Королева сняла лавровый венок с Эммы и возложила его на голову Нельсона.
Но Нельсон сорвал венок, словно он жег его, и пылко прижал к сердцу.
В этот миг королева почувствовала, что кто-то дотронулся до ее руки. Она обернулась: то был Актон.
— Пойдемте не теряя ни минуты, — сказал он, — Бог милостив к нам даже более, чем можно было надеяться.
— Я на несколько минут должна удалиться, — сказала королева, — в мое отсутствие королевой будет Эмма. Оставляю вам вместо могущества — талант и красоту.
Потом Каролина шепнула Нельсону:
— Попросите ее исполнить для вас танец с шалью, который она собиралась исполнить для меня. Она согласится.
И Каролина последовала за Актоном, оставив Эмму в опьянении успехом, а Нельсона без ума от любви.
Королева торопливо шла вслед за Актоном. Она понимала: случилось что-то важное, иначе он не позволил бы себе так решительно вызвать ее из гостиной.
В коридоре она хотела было расспросить его, но он ограничился кратким замечанием:
— Умоляю, ваше величество, идемте скорее. Нельзя терять ни мгновения. Через несколько минут вы все узнаете.
Актон направился по служебной лесенке, ведущей в замковую аптеку. Здесь королевские врачи и хирурги Веро, Тройа, Котуньо могли найти более или менее полный набор лекарств для оказания первой помощи больным, раненым или пострадавшим от несчастных случаев.
Королева догадалась, куда ее ведет Актон.
— С моими детьми ничего не случилось? — встревожилась она.
— Нет, государыня, не волнуйтесь, если нам и придется произвести опыт, мы сделаем это, во всяком случае, in anima vili[65].
Актон отворил дверь; королева вошла и быстрым взглядом окинула комнату.
На кровати без чувств лежал человек.
Королева приблизилась к нему скорее с любопытством, чем с испугом.
— Феррари! — промолвила она.
Потом в изумлении повернулась к Актону.
— Он умер? — произнесла она таким тоном, словно хотела спросить: «Вы его убили?»
— Нет, государыня, — ответил министр, — он всего лишь в обмороке.
Королева посмотрела на него; взгляд ее требовал объяснения.
— Нет, государыня, — повторил Актон. — Право же, это самое обыкновенное дело. Я послал, как мы условились, своего секретаря к начальнику почтовой конторы в Капуа: он должен был передать Феррари, когда тот будет проезжать, что король ждет его в Казерте. Поручение было исполнено, и Феррари только успел переменить лошадь. Но, въехав в главные ворота замка, он повернул слишком круто — ему помешали кареты наших гостей. Конь упал, все его четыре ноги подкосились, а всадник ударился головой об столб. Его подняли без чувств, а я велел перенести его сюда и сказал, что посылать за лекарем не к чему, я буду лечить его сам.
Королева, поняв мысль Актона, сказала:
— Но в таком случае уже нет надобности пытаться подкупить его, чтобы он молчал. Можно не опасаться, что он проговорится. Лишь бы он не приходил в себя достаточно долго, чтобы мы успели вскрыть письмо, прочесть и снова запечатать. Ничего другого нам и не требуется. Но, — сами понимаете, Актон, — надо, чтобы он не очнулся, пока мы не закончим это дело.
— Я предусмотрел это еще до прибытия вашего величества, ибо думаю точно так же, как вы.
— И что же вы предприняли?
— Я дал несчастному двадцать капель лауданума Сиденхема.
— Двадцать капель, — повторила королева. — А достаточно ли это для человека, привычного к вину и крепким настойкам, как, вероятно, привычен к ним этот курьер?
