Клаукс больше не камлал, потеряв контроль над сверхъестественной силой. Его притянуло к тотему, рука ушла в стену по локоть. Скрипя зубами, шаман пытался от нее оторваться. Обе девушки уперлись ногами, не давая камню его поглотить.
Инь в отчаянии наблюдала разгром, не зная, что делать. Где весь Рой, наги, Минерва? Где духи? Неужели никого не осталось, и теперь им конец?
Страх затопил ум, проявив незаметное до этого присутствие Сири. Насытившись стекавшимся к ней отовсюду страданием, она набрала полную силу. Битва стала истинным пиром для злобного духа.
Как тогда под мостом, вдруг ушла человечность. А то, что осталось, питалось болью, гневом и страхом. Монины комплексы конвертировались в жажду убийства, неуверенность Инь – в темную ярость. Все три альтер-эго слились, словно выплеснув накопленное и кристаллизованное в песне страдание, когда голос вернулся:
Люди замерли, околдованные магией песни, увлекавшей их в еще бушующий огненный шторм. Сирена пела за ним, и не откликнуться на ее Зов было уже невозможно. Один за другим воины входили в ревущее пламя. Больше пяти шагов там не делал никто. Вопя от немыслимых мук, они становились там пеплом, а Сири пожирала их души.
Ее жертвы входили в состояние измененного сознания, где смерть воспринималась, как избавление. Механизмы самосохранения отключались, волевой контроль слабел, и человек устремлялся к источнику песни, не осознавая фатальных последствий. Парадоксально, но в момент гибели он испытывал чувство блаженства и освобождения из-за нейрохимической реакции, вызванной действием песни.
Оракулы пришли в себя первыми, но к этому времени почти весь рейд был в огне. Тот, что был с цитрой, ударил по струнам. Их звук развеял темные чары как дым. Сири отступила и скрылась в тенях. Словно выплюнув Инь, вернула рассудок, не позволив забыться в сирене, как в прошлый раз. Очнувшись от транса, она потеряла свой голос и пока могла лишь шептать.
К этому времени Змей с Пухлом дотащили Грита к проходу. Девчонки отбили старика у озверевшей стены.
Но этого мало. Сражение не выиграть, пока Оракулы живы. Рой сожгли почти весь, наги рассеяны. Их прикрыть уже некому. Подползти не дадут.
Пухл уцелел, но Змей обожжен до волдырей. Вынесенный на плечах Грит выглядел еще более жалко. Рога срублены, ноги сломаны, одной руки нет. Вернее, была, но висела на сухожилии и тонком куске кожи.
Зато Клаукс свою смог спасти. Правда, узнать ее теперь было трудно. Пальцы спаялись вместе, покрылись наростом и деформировались, напоминая клешню.
Песня Инь нанесла колоссальный урон. Голос, пропитанный магией Сири, утащил десятки воинов в огненный шторм, но два Оракула по-прежнему живы и до победы было еще далеко.
Мелькнувшая в голове мысль выглядела безумием и авантюрой – что-то внутри подсказывало ужасный, казалось бы, вариант, и это был не человеческий голос, а низкий рокот, словно доносящийся из земных недр. Инь содрогнулась, когда поняла, кого сейчас слышит. Грибнице не нужна ее смерть, тогда почему бы и нет? Была не была!
Отобрав у Пухла меч, сирена подбежала к Гриту, чье массивное тело истекало кровью на носилках сатиров. Рука, практически оторванная, висела на лоскуте кожи, и вокруг ахнули, когда Инь, не колеблясь, резким ударом ее отсекла.
Такое лечение выглядело чересчур радикальным – сатиры замерли, их глаза расширились от изумления, а потом сразу гнева, но Клаукс жестом остановил, не дав подойти. Сам Грит не вздрогнул, лишь удивленно приподнял бровь, не зная, что ждать.
Сирена наклонилась, раскрыла рот и язык-щупальце скользнул в рану, глубоко уйдя внутрь. Присоски жадно липли к плоти, соединяя две нервных системы в одну сеть, словно пуская там корни. Сознание Инь затопили образы – чужие, быстрые, яркие, как вспышки молний.
Она увидела темные лабиринты какой-то далекой планеты – бесконечные коридоры из черного камня, пропитанные запахом крови и сырости, где юный Грит сражался с тенями. Тогда его рога были значительно меньше, но глазах то же упрямство. Затем проявились сочные пастбища с заливными лугами – бескрайние, залитые золотым светом поля, где теленок, смеясь, бежал наперегонки с ветром.
