Но Инь не могла никому рассказать о своих чувствах. Язык ушел от нее к минотавру, а тому, что осталось, внятная речь пока не давалась. Каждый глоток вызывал боль, а мычание не понимал даже сатир. И это стало не единственной для сирены потерей. Исчезли и садистские увлечения, о которых вспоминала с недоумением и даже стыдом, не понимая, чем это ранее так возбуждало. Как и одержимость сексуального плана. Но последнюю можно списать на икринки.
Всё это казалось чужим, как кошмар, от которого проснулась, но стереть не могла. А раз настолько обусловлена чьим-то влиянием, то где тогда ее настоящее «я»? Каков вкус воды, если убрать всё, что она растворила в себе?
Видимо, эти мысли тоже внушение. Клаукс кого угодно мог заболтать. Инь же хотелось бежать без оглядки. От сатиров, минотавра, Грибницы и прочих полу, псевдо и недобожеств. А главное – от того, что носит внутри. Этот извращенный и сумрачный мир достал до печенок. И что, с ней так будет всегда? Кто в здравом уме может любить приключения? Только тот, с кем не приключалось еще ничего!
Как хорошо и спокойно Моне без них было в школе! Даже с рафиками и всем остальным. И ведь не ценил столь хорошее, в сравнении, время. Сейчас тот мир Инь воспринимала как сон, а реальность будто тенью перемещалась за ней. Где она – там и реально.
Смена локации растворяла, подвергала сомнению и понижала ранг предыдущей до статуса воспоминаний и неясных иллюзий. Потеряв актуальность, они отдалялись, уходя на второй план, мутно маячивший на уровне фона. Саму же реальность проявляло неуловимое, но вечное «я» – обязательный ингредиент и катализатор для самоочевидного «здесь и сейчас».
Пока Инь размышляла о высоком и вечном, сатиры начали готовить очередной ритуал. Она слегка напряглась, но Клаукс заверил, что ей на этот раз ничего не грозит, а умарка для Грита в оздоровительных целях, в надежде его пробудить. Это таинство пустотных врат наслаждений за гранью любых концепций ума. Искусный метод отсечения корня всех омрачений через голос, тело и все органы чувств.
«Значит, всё-таки секс» – выслушав речь, вздрогнула Инь. В ее положении может ли она себе это позволить? Вряд ли сатиры спросят об этом. Снова сошлются на традиции предков, объявив себя проводниками непостижимых для разума сил. Видимо, тех самых, что надели ошейник. Как после этого им доверять?
Хлопнув себя по коленям, Клаукс встал и начал чертить пентаграмму. Радостно блея, сатиры достали припасенный бурдюк с прохладной амритой и торжественно поднесли Инь полный рог.
Она подозрительно посмотрела на них, но сделала легкий глоток. Вино было вкусным, холодным и сладким. Наверняка снова подмешали травы.
– Ну как? – заглянул в глаза Пухл. В по-козьи прямоугольных зрачках нетрудно угадать вожделение. На лингам лучше было вообще не смотреть.
– Ммм… – осторожно похвалила она.
– Это вино всегда пьют молодым, поэтому выдержка не влияет на вкус, – веско произнес он и, сделав глоток, скорчил гримасу, словно кислило во рту. – В нашем племени таким моют копыта, но другого здесь нет.
– Как и девушек, что будут достойны того, что едва отрастил? – хихикнула Вилка, оценив взглядом предмет его гордости. – Старый-то много чего повидал?
– А то! Меня, между прочим, домогались суккубки. Умен, горяч и отважен, как не любить? Вы просто слепые, раз не увидели в грязи алмаз!
– Не стыдно, козел языкастый? – оторвавшись от пентаграммы, погрозил пальцем Клаукс. – Сатиры не жалуются, что им не дают.
– Уж ты бы молчал! – буркнул Пухл зло. – Суши себе дальше мозги ракорукий! А проповедь оставь для доверчивых нимф.
– Не видать глупцу инфернальных истин высшей сферы познаний, – покачал рогами старик. – Благословенные врата ада для таких навеки закрыты. Есть ли участь страшнее? Под гимны монашек дорожки будешь в раю подметать.
– Вот испугал! Если грудастые, то почему бы и нет?
– Полегче, приятель! – хлопнул по плечу Змей, слушавший их перепалку. – Лингамами меряться будешь в умарке. Порадуйся тому, что еще есть. Отдохни, винца вон попей.
Клаукс продолжил чертить, а закончив, освятил узор подношением собственной крови, раз козла уже нет. В пентаграмму положили Грита, и линии вспыхнули синим. После краткой молитвы темным богам в жертву принесли свежепойманных крыс. Запахло паленым хитином и шерстью – в костер бросили еще и связку мокриц. Ноздри минотавра вздрогнули, он прослезился и слабо чихнул.
Ива и Вилка заиграли на флейтах, самцы встали, а Юлим пылал в центре, как новогодняя елка с хороводом вокруг. Иллюминация подсветила своды, добавив пещерного волшебства атмосфере.
Заложив руки за спину, сатиры закружились в умарке. Поначалу медленно, потом всё быстрее. Хвосты, рога и лингамы драматично качались, из-под копыт полетели комья земли.
Уйти вовремя – недооцененное обычно искусство, и пренебрегать им сейчас было нельзя. Праздник набирал обороты и, зная, чем кончится, Инь решила уйти до финала. Спрятавшись за сталагмитами, она наблюдала развязку с безопасной дистанции, где уже не достанут.
