Холодея, Моня вспомнил ее – темную, с улыбкой, острой как нож. С глазами, что пожирают свет. Он сам принес в дом это исчадие ада.
Гнев вскипел в груди – едкий, как кислота, но совершенно бессильный. Моня ударил кулачком по бревну, и содранные в кровь костяшки заныли.
– Мне надо срочно вернуться! – закричал, словно мог изменить что-то этим. Шагнул вперед, но ноги опять заплелись, и он упал на колени, хватая ртом воздух. Ужас накатил удушающей, плотной волной, затрудняя дыхание.
Отчаяние давило горло, и Моня зажмурился, стиснув зубы так, что челюсть заныла. Перед глазами мелькнула лицо сестры – бледное, с полуулыбкой, и тень за спиной. Юлька там с Сири. А он здесь, зачем-то в этом лесу, без интерфейса, без выхода, без шанса помочь ей хоть чем-то.
– Роби, – прохрипел он, поднимая взгляд. – Как мне вернуться? Скажи!
Но та стояла, скрестив руки, смотрела сверху – безмолвно и неожиданно холодно, словно сняла, наконец, свою маску. А кроны деревьев над ними гудели от ветра и будто смеялись над отчаянием, глупостью, страхом.
– В этом сейчас уже смысла нет, – сказала Роби после паузы, которая казалась почти бесконечной. – Если влетишь прямо так, то Инь всё узнает, и тогда это кончится плохо. А если с «Рыбкиной Памятью», то всё забудешь и ничего не изменишь.
– Так что же мне делать?! – в отчаянии схватился за голову Моня. Пальцы вцепились в волосы, будто могли вырвать из нее ужасные мысли.
– Ты же не хотел выбирать мою сторону? – напомнили с легкой усмешкой. Ее голос был мягким, но в нем сталь, резанувшая, как по-живому. Роби стояла над ним, высокая и отчужденная, словно ростом до неба. Лунный свет отражался в клинке, отбрасывая ей на лицо холодные блики.
Моня было открыл рот, чтобы тотчас огрызнуться, процедить что-то вроде «А ты бы выбрала мою, будь я сейчас богом?». Но слова застряли в горле. Они не спасут Юльку, а значит, уже бесполезны.
Он ненавидел Роби в этот момент – за усмешку, за власть над ним, за то, что делала еще более слабым, что, казалось бы, уже невозможно. Но еще больше ненавидел себя – за ту же самую слабость. А пока, терзаясь, убивается здесь, Сири там с Юлькой.
– Я… – голос дрогнул. Моня зажмурился, пытаясь собраться. Нет, не сдастся так просто!
Он выпрямился, расправив плечи, и бросил на нее взгляд – злой и колючий. – Ты шантажируешь меня, Клинок Чести!
– Напротив, даю тебе выбор. Не как Мири и Мара – осознанный выбор, когда понимаешь последствия. Я физически не смогу там помочь, если ты мне откажешь. Будешь стоять и доказывать мне свою гордость или…
Роби замолчала. Моня смотрел ей в глаза, понимая, что дуэль проиграл безнадежно. Недосказанное висело над ним гильотиной.
Нет, только не Юлька! Ее в уравнении быть вообще не должно, но черти нашли слабое место.
Эта мысль ударила его, как кулаком в живот, и Моня пошатнулся, хватаясь за воздух. Гнев внутри гас, освободив место тяжелому, вязкому и плохому решению. Понимание пришло медленно, как яд, что растекался по венам: он на доске с фигурами, высоту которых даже не видно. Но и пешка кого-то может спасти, хотя по своей природе выиграть партию уже не способна.
Он медленно выдохнул, и плечи его опустились, будто с них сняли невидимый груз. Взглянул на Роби – без злости, с усталой решимостью. А в ее взгляде не было ни тепла, ни сочувствия – лишь ожидание.
Моня ненавидел ее равнодушие, но оно больше не жгло. Потому что принимал его, как принимают холодный дождь или ветер. Они просто есть, и это уже не изменишь.
Прости, – выдавил он, и этот голос показался ему незнакомым. – Буду делать, что скажешь.
Моня упал на колени. Земля холодила их даже сквозь ткань, а он стиснул траву в кулаках, пытаясь сейчас не заплакать. Пусть делают с ним, что хотят, лишь бы не трогали Юльку.
Собравшись, Моня поднял взгляд, ожидая увидеть в глазах Роби триумф. Но она лишь кивнула – коротко и деловито, зная, что его «да» неизбежно. Но он сдался не ей – сдался Юльке, которая будет жить без теней за спиной. А они будут с ним, но это его не сломает.
– Хорошо, – сказала Роби уже без тени насмешки. – Тогда присягни!
– Как?
– Ты знаешь. – Она положила клинок ему на плечо, и металл обжег холодом кожу.
– «Ты мой меч, я твои ножны!» – повторил Моня несколько раз. Каждое слово как камень, что падает в бездну.
В груди закололо, остро и горько. Как дошел до такого? Продал «душу», а теперь и себя. Он просто мастер заключать эти сделки.
Роби подняла Вахра-об-али и опустила на его другое плечо, продолжая свой ритуал. Лезвие сверкнуло в полумраке, изумрудные волны пробежали по стали, и Моня услышал что-то на бесконечно древнем и незнакомом ему языке.
Но Роби не остановилась на этом и поднесла к его лицу рукоятку меча, украшенную полустертым старинным узором.
– Теперь… коснись его, – ее голос был ниже обычного, с хрипотцой, точно слова ей давались с трудом, проходя сквозь незаметные другому барьеры. – Губами. Запечатай клятву.
– Зачем? – недоуменно спросил Моня. Он инстинктивно бы отстранился, если бы не требовательный, прикованный к нему взгляд.
