Сирена чувствовала их, как тонкие, теплые струйки, соединившие с гротом, с грибами, с грибницей. Юноша был настойчив и смел в дурманящих ласках, угадывая желания еще до того, как те появлялись. А когда она ощутила в себе его орган, сердечко забилось в притягательном ритме противоестественного ее природе союза, унося в свободный от стыда мир наслаждений.
Сладостные спазмы блаженства прокатывались по телу подчиняющей и жаркой волной, и это тайное, запретное для других царство для него стало нормой. Именно так должно быть всегда. А ненормально тогда, когда всё не так. Эта нехитрая формула сирену сейчас потрясла, выглядя чуть ли не откровением свыше.
«Теперь ты моя…» – прошептал его голос. В нем звучал хор грибов, шепот мха, шелест спор, которые осыпались с его шляпы, покрывая сирену тонким налетом, сверкающим, как звездная пыль. Она задрожала, балансируя на грани наслаждения и ужаса, чувствуя, как проникают и входят в нее, связывая неразрывными узами.
В ней действительно оставили такой отпечаток как внутри, так и снаружи. Кружевная рубашка прилипла к ее коже, как пленка, впитываясь, подобно теплому маслу. В ней чешуя засветилась, а волосы – длинные, темные, обвили голову юноши, словно тоже пытались его поглотить, став одним целым – частью его, частью грибницы и частью грота. Каждое движение тела словно качало в лоно саму душу этого места мощным насосом, пока не заполнило доступные полости чем-то горячим и липким.
Сирена даже не заметила, когда златокудрый любовник исчез – восхитительно глубокий оргазм, всё еще пульсировал в теле, удерживая на пике блаженства, которое казалось почти бесконечным. Она в нем дрожала, как лист на ветру, а наслаждение, подобно волнам, что мягко откатывались, разбиваясь о берег, поднималось из глубин ее существа, оставляя в сладкой, нежнейшей истоме. В ней сирена видела себя почти божеством – кожа сияла, как жемчуг, а на голове красовалась грибная шляпка, темно-изумрудная, с тонкими прожилками, из-под которой струился свет с оттенками рассвета на море.
Но сквозь быстро утончающуюся ткань сновидения начал пробиваться внешний звук – высокий, мелодичный, почти неземной. Голоса, звучащие, как хрустальные колокольчики, сливались в хорошо спевшийся хор. Их гармония была завораживающей, но с ноткой зловещей торжественности, которая заставила сирену проснуться.
Встрепенувшись, она резко села и открыла глаза. Израненный хвост дернулся, но тело еще чувствовало отголоски блаженства, которое эту боль приглушило. Кожа покрыта тонким серым налетом, а сердце билось в ритме, который казался чужим, словно споры внутри его изменили, и кровь текла в ней уже как-то иначе.
«Спасителя», чьи нити вошли так глубоко в тело, уже рядом не было. Он растворился, как призрак, оставив землистый запах – тяжелый и густой, с нотками сырости и гниющей листвы, стал частью нее, пропитав собой всё. От нее больше не пахло ряской и тиной.
Воздух стал гуще, и сирена почувствовала, как её жабры сжимаются, будто сопротивляясь вторжению, а разум наполняется тревожным вопросом: что, если этот сон был не просто видением? Что, если в ней начало что-то расти?
Грот вокруг ожил: оранжево-красные грибочки на холмиках веселились вовсю. Чуть раскачиваясь, они теперь пели, вспыхивая гипнотически мерцающим светом. Их сияние было синхронным, а мелодия, нежная, но властная, звучала, как древний гимн. После пробуждения хор сменил партию – высокие сопрано и альты уступили место глубокому тенору с вибрацией, от которой по телу сирены побежали мурашки.
Она вскочила и, оглядев себя, увидела, что оплетающие ее нити мицелия – белые, почти прозрачные – высохли и начали осыпаться, превращаясь в невесомое облачко пыли, которое медленно оседало на камни. Часть ее попала в жабры, вновь заставив чихнуть.
Сирена провела когтями по груди, чувствуя легкое покалыванием там, где нити мицелия, возможно, еще оставались. Там едва заметны тонкие, белёсые линии, которые серебрились, как паутина, вплетенная в кожу. Особенно много их было в самых интимных местах, где они словно образовали дорожку.
Эти мерзкие грибы на неё выдули споры? Но тогда…
Сирена замерла, ее глаза расширились от ужаса, когда осознала, что кто-то в ней был. Естественные отверстия тела сочились чем-то желтоватым и вязким. Оно было странно горячим и почти жгло, согревая изнутри ее тело. Там всё еще влажно и сочно, и ощущение характерной заполненности медленно растекалось внутри.
Грибы отметили этот ужасающий факт нарастающим мощью крещендо – их пение стало громче, мелодия ускорилась, и голоса, смешавшись от высоких до низких, сплелись в финальный аккорд, грянув так, что со сталактитов посыпалась пыль.
Этот торжественный звук подтвердил их триумф, став последней каплей – сирена почувствовала, что балансирует на грани безумия. Ее приглашали остаться здесь навсегда, но она сыта всем этим по горло. Еще немного – и закончит свое приключение в таком же вот холмике – сладкая и страшная смерть. Или сама станет грибом?
