Сансара 2 полностью

Сирена захотела убраться отсюда как можно быстрее, но ползти по камням на раненом хвосте не могла. Каждый метр отзывался в нем острой болью, а изодранные в кровь плавнички, здесь бессильны.

Оглянувшись, сирена бросила взгляд на воду – темную, неподвижную, страшную. Но выбора не было. В любом случае все реки впадают в какое-то море. Течение куда-то, да принесет.

Она сжала меч, всё еще завернутый в тряпку, и его тепло, мягкое и успокаивающее, дало ей уверенность. Скользнув в воду, сирена позволила течению себя подхватить, чтобы уплыть как можно дальше от похотливых, поющих грибов, их торжественных гимнов и того, кто оставил в ней мерзкое семя. Вдруг оно прорастет?

«Отдай мне жизнь, отдай мне боль. Ты так страдал, ты так устал!» – песня в уме все еще крутилась рефреном. Мелодия, манящая и зловещая, звучала, как эхо, когда он, наконец, себя осознал. Но кто, где и почему – еще непонятно. Память возвращалась медленно и неохотно, проступая, словно чернила, пропитывающие толстую стопку бумаги. Сначала лишь пятна, затем отдельные слова, и только потом разрозненные образы, что складывались, как пазлы в картину. А хуже ее, казалось, быть не могло.

Больничную палату легко узнать по запаху антисептика и хлорки – резкому и едкому, что пробивался сквозь бессознательность, словно это и был ее вкус. Тело было тяжелым и неподвижным, став тюрьмой, где нельзя шевельнуться. Мышцы игнорировали приказы ума, и теперь слабо верилось, что его слушались раньше – привычное и повседневное чудо, которое ценишь, лишь когда его нет.

Сейчас тело автоматически выполняло только самые необходимые функции, да и то как бы не все. Грудь медленно поднималась и опускалась – дыхание было механическим, поддерживаемое аппаратом, чей ритмичный писк звучал где-то рядом, напоминая, что пациент еще жив.

Кожа, холодная и влажная от пота, липла к простыне, а звуки воспринимались, как из далекого сна: приглушенный гул голосов за дверью, скрип тележки в коридоре, слабое жужжание ламп – всё доказывало, что мир за пределами тела еще существует, но жизнь в нем выглядела уже как насмешка.

Стройная и худенькая девушка, что каждый день приходила в палату, звала его Монечкой. Он был не против. Имя казалось правильным, как ключ, который подходил к замку, но почему-то не мог открыть дверь. Там даже не заперто – он слышит и видит, но зрачки неподвижны и словно пусты.

Наконец, настал день, когда Моня память вернулась. Она, как осколки разбитого зеркала – острые и ранящие, если их склеить. Он человек с тремя личностями, из которых здесь только одна. Она помнит белоснежные крылья, которые пожирало яркое пламя. Запах горелой плоти и перьев. Отчаянный, полный боли и ярости крик. Прыжок и темная вода, сомкнувшаяся над головой.

А потом… Потом всё обрывалось, будто кто-то выключил свет. А когда вдруг включили, очнулся в больнице.

Врачи считали, что он всё еще в коме. Моня слышал их голоса, а иногда даже смех. Это казалось ужасающе диким: как можно смеяться прямо при нем? Видимо, подсознательно ждал скорби от мира, хотя понимал, как это наивно.

«Реакции на стимулы нет», – слышал он каждое утро и беззвучно кричал, что всё-таки здесь. Но тело оставалось немым, а разум беззвучно скребся об стенки тюрьмы, удивляясь, что это не слышат. В ней каждый звук, каждый шорох в палате становился событием: скрип двери, шаги медсестры, шелест халатов и аромат цветов, которые иногда приносили.

Воспоминания Инь вызвали в нем противоречивые чувства, где слишком много всего: гнев, ревность, стыд, но там же что-то очень близко к любви, как Моня сейчас это видел. Не так, как с Роби – там он слабой был стороной. С Юлей же хотелось быть уверенным, сильным, чтобы окружить нежной заботой, словно согревая дыханием хрупкий цветок. Когда она брала его руку в свои, ему хотелось кричать от отчаяния, потому что не мог также нежно сжать пальцы в ответ.

Она – единственная, кто говорил, как с живым. Приходя к нему, рассказывала, как прошел день, что делала, думала – всё-всё-всё. Юля выговаривалась, деля с ним надежды, мечты, тревоги и страхи, о которых бы не сказала, зная, что слышит ее. Особенно про то, как любит и ждет.

Моня остро жалел, что был глуп и слеп. Ну какая игра, если каждый день слышал ее – «Да. Всегда»? Сейчас казалось, что в этих нехитрых словах куда больше глубины, чувств и смыслов, чем в межгалактических тёрках с демонами, божествами и гибелью целой вселенной, что осознать просто не мог.

Зато понял Юлю. Ранее словно не видел ее, задушив в себе то, что позволить не мог. А та поддразнивала его, зная, что точно смутится. То случайно коснется руки, то обнимет чуть дольше, чем нужно, вогнав его в краску. При этом прижималась так близко, что Моня чувствовал ее бедра и грудь.