– Никто не понимает, что такое сознание. Как думаю, вы не знаете тоже. – Снисходительно посмотрела она на него. – У нас даже четкого определения разума нет. «Я знаю, что я есть» – единственное, с чем все абсолютно согласны. Мозг – кусок жира и слизи, но ничего более сложного во вселенной пока не нашли. Восемьдесят шесть миллиардов нейронов, которые ежесекундно образуют новые связи, где число вариантов на порядки превышает количество всех атомов в мире.
– Но у нейросетей доступ к почти пятистам триллионов параметров! – возразил тот.
– Да, это так. Но можно ли говорить, что они умнее, чем мы? Машина пишет книги, делает игры, но насколько сознателен этот процесс? Если так, то, возможно, в нем есть свои планы, мотивы и цели, в которых нас уже попросту нет. Мы непоследовательны, примитивны и неэффективны, как может посчитать нейросеть. Давайте оставим больного и пройдем в аппаратную к нашему клиническому модулю на искусственном интеллекте…
Ее голос становился всё тише и угас в коридоре, а Моня вновь провалился в кошмар. Снилось, что он стал русалкой. Топит людей, жадно пьет кровь, а насытившись, выходит на мель вычесывать ряску и тину из длинных волос.
Моню проснулся, когда услышал звук легких шагов. Вернулась студентка, которой его поручили. Видимо, ее отпустили, закончив обход.
Подойдя к раковине, девушка тщательно вымыла руки, после чего вопросительно посмотрела на Юлю, которая преградила ей путь.
– Не лезь, я всё делать буду сама! – заявила сестра с воинственным блеском в глазах.
– Но…
– Будет результат – расскажу. Не бойся, сдашь ты свой курсовик.
– Тогда ладно, – благодарно улыбнулась ей та. – Спасибки, что выручила. Дать тебе крем?
Юля ответила взглядом, полным ее превосходства, как бы показывая, что знает предмет. Инь, видимо, многому успела ее научить.
Практикантка пожала плечами и с облегчением вышла за дверь. Моня запротестовал, но его внутренний крик никто не услышал. В родном мире уже не сирена, но сценарий почему-то тот же везде. Это проклятие перешло и сюда?
Рекомендованную врачом терапию Юля решила начать прямо сейчас. Похоже, клятву Гиппократа здесь понимали значительно глубже. Такое лечение не могло не помочь.
Простынку откинули, больничную распашонку задрали на грудь. Полностью сохранивший свою функцию орган уверенно устремлен в потолок.
Моня был готов сгореть от стыда. Он успокаивал себя тем, что в реальности быть такого просто не может. Весь этот сюр – плод его нездорового мозга. Видимо, с ним и правда беда. Неудивительно – все органы чувств клялись, что не врут. Логика всегда пасует перед эмпирическим опытом, пусть даже тот получен в бреду.
Пальцы легкие, но уверенные, сложились в колечко, и сердце стукнуло в ребра. Через минуту Юля перешла на неожиданно продвинутый уровень ласк. Воспрянув духом, Моня понял, что в хороших руках, а секс воистину творит чудеса. Тело переполняло энергией, которую словно вдували, как через трубку, лаская губами и языком.
Реакция не заставила ждать – вцепившиеся в ее волосы пальцы ожили. Эффект терапии был налицо, хоть всё и кончилось быстро. Но это первый успех за очень долгое время. Хорошо было бы его закрепить, максимально усилив стимуляцию естественным образом.
Видимо, Юлька думала так же. Метнувшись к своей сумке, она вытащила из нее «Харон» и, дрожа от нетерпения, надела его на голову Мони.
– Мне так и сказали во сне! А я не верила, дура… – забормотала она с лихорадочным блеском в глазах. – Монечка, милый! Сделай, что просят, и вернешься здоровым! Он это мне обещал!
Мара?!
Моня едва не вскрикнул уже наяву. Эта мысль пронзила, словно космическим холодом обожгла ему мозг. Демон добрался даже до Юли, внушив, что хочет помочь! Но хорошей сделки с ним не бывает. В ней всегда будет подвох.
С другой стороны, что может быть хуже, чем то, что сейчас? Гнить здесь живым овощем, мучая Юлю? Тогда лучше уж смерть!
Подумав об этом, Моня понял, что другого выхода нет. Там может сделать хоть что-то, а вот здесь уже ничего.
Тем временем Юля села на него и, вставив, медленно опускалась на перевозбужденные чресла, дав прочувствовать каждый миллиметр погружения в лоно – момент, о котором Моня боялся мечтать. Ее движения, ритмичные и нежные, уносили всем мысли и чувство вины, позволяя забыть, кто он, кто она, и раствориться в сладком блаженстве. Он словно купался в чистом ласковом свете, исчезая в проникающих всюду лучах, где нет ни Мони, ни Юли, ни больничной палаты.
Осталась только извечно сияющая, безграничная ясность и союз с пустотой, недоступный для обозначения мыслью. Ничто не в силах его описать. Безличное самосознающее присутствие, в котором нет ничего. И в то же время в нем было всё. И оно было всем. К нему уже нечего добавить что-то еще.
