Итак, в 1908–1910 годах вышли «Сансиро», «Затем» и «Врата», которые называют обычно трилогией, хотя они не объединены общим героем. Н. И. Конрад писал, что эти романы «считаются как бы трилогией, поскольку они раскрывают единый замысел автора, дать картину последовательного увядания сил в человеке. Это делается им на примере чувства любви. В ”Сансиро” изображается чистое, светлое юношеское чувство; в ”Затем” – пылкая страсть зрелого мужчины; во ”Вратах” – угасающее чувство пожилого человека. Но автор с этим не мирится, он ощущает это увядание как трагедию и хочет найти выход, чувствует, что нужно войти в какие-то ”врата”, но не решается, да и сам не знает, что за ними».
Такое понимание романов совершенно верно, если объекты любви трех этих героев рассматривать не просто как женщин, к которым они стремятся, но как цель жизни. И тогда перед нами возникает образ: юношеское стремление и вера в будущее («Сансиро») затухают («Затем») и, наконец, рассыпаются в прах («Врата»).
Начиная со средневекового японского романа «Повести о Гэндзи» (XI век) и кончая романами Кобо Абэ, женщина олицетворяет нечто вечное и незыблемое, опору в жизни, которую ищет и не находит герой. И так же как неверно было бы видеть в «Повести о Гэндзи» бесхитростную историю любовных похождений принца – история его поисков идеала, олицетворенного в женщине, и крушения этих поисков должна была продемонстрировать невозможность достижения идеального и неотвратимость «кармы» – расплаты за содеянное, так и трилогия Нацумэ совсем не преследовала цель рассказать историю любовных крушений. Крушений – да, но не любовных. Читатель легко убедится, что женщины в романе – чуть намеченные пунктиром образы – призваны играть роль символов, обозначающих идеал, к которому стремятся герои и который оказывается для них недостижимым. Нет, трилогия Нацумэ – это не романы о неразделенной, неудачной любви. Это романы о неудачной жизни, когда сама эпоха – стремительное движение страны в неизвестность – надломила людей, подорвала их корни, старые, феодальные, полусгнившие, но все же корни. И не дала новые. Отсюда эти мятущиеся, не находящие покоя и умиротворения натуры или холодные наблюдатели, беспрерывно рассуждающие, но не от величия и силы, а от бессилия, от неспособности понять события, объяснить их и найти свое место в жизни. И им, этим в общем-то идеалистам, противопоставлены дельцы. Они тоже не знают, во имя чего суетятся, ради чего богатеют. Богатство и счастье – они это уже начинают смутно понимать – не синонимы.
«Сансиро» – это роман о молодежи, о жизни студентов Токийского университета 90-х годов XIX века. Юноша, совсем еще мальчик, только что окончивший школу в далекой провинции, приезжает в шумный, блестящий, многообещающий Токио. Сансиро полон радужных надежд. Но постепенно его мечты, столкнувшись с реальностью, увядают. Жизнь оказывается слишком жестокой для не подготовленного к ней, когда-то восторженного, полного надежд молодого человека.
В «Сансиро» борются, точнее, противопоставлены, два начала – пассивное (Сансиро и Хирота) и активное (Ёдзиро и Нономия). Причем герои, олицетворяющие активное начало, тоже оказываются неспособными к позитивным действиям. Вся активность Ёдзиро – только видимость деятельности. Он намечает для себя лишь самую ближайшую, а иногда просто случайную, второстепенную цель. Его деятельность продиктована одним: «Все стремительно движется вперед, к новому. Отстанешь – пропадешь». Вот он и старается не отстать, угнаться, но от чего не отстать, за чем угнаться – этого он не знает. Перспектива часто скрыта от него туманом. И поэтому нередко активность его оказывается даже вредной. Например, суета с приглашением в университет Хироты не только оканчивается провалом, но и наносит, несомненно, ущерб, во всяком случае моральный, самому Хироте. Так что активность Ёдзиро можно принять с еще большим знаком минус, чем пассивность Сансиро.
Что представляет собой деятельность Нономии? Нацумэ совершенно сознательно заставляет его заниматься далекой от практических нужд научной темой. Он изучает давление света. Кто мог в начале века без иронии относиться к подобной научной работе? Таким образом, Нацумэ хочет показать, что и деятельность Нономии тоже мнимая. Во всяком случае, работа его бесполезна. «Отрадно, что эта гипотеза никому не приносит вреда», – замечает Хирота, а художник Харагути добавляет: – «И если она не подтвердится, никто не пострадает». Даже Сансиро понимает, что деятельность Нономии какая-то ненастоящая. Ведь «движение шкалы в подзорной трубе не имеет ни малейшего отношения к реальной жизни», – думает он и вдруг задает себе вопрос: – «Но, может быть, эта реальная жизнь нисколько не интересует Нономию?»
