— Судьба и так отобрала у меня часть жизни, украла, похитила, — говорила она. — Я никогда не понимала, почему, когда двое любят друг друга, все остальные считают своим долгом влезть в это. Измазать чистое своими грязными руками. Мне всегда это было отвратительно. А сейчас я даже должна буду оправдываться, как будто совершила преступление, полюбив человека старше себя. Наверное, вы должны понимать, в каком положении я оказалась. Вы пытались не обидеть меня, однако сама я могу сказать об этом гораздо резче. Я знаю, что сейчас ни один человек в этом городе не сочувствует мне. Все они захотят обвинить меня в смерти Лоуренса и будут потирать руки, следя за ходом судебного процесса, и ни одни из них не подаст мне руку помощи.
Мейсон прищурился.
— А как же я?
— Вы — единственный человек, на которого мне теперь придется надеяться, — без особой теплоты в голосе сказала Вирджиния, — и только вам я могу доверять. Очевидно, все ближайшее время мне придется общаться только с вами. Сами понимаете, это не слишком весело.
Мейсон сочувственно посмотрел на эту красивую, но в одну минуту оказавшуюся такой одинокой, женщину. Ему было даже жаль ее, но он сразу же постарался подавить в себе это чувство, потому, что нормальному обычному адвокату не должно быть жаль своего клиента, точно также он не должен испытывать к нему противоположных чувств, вроде ненависти. Он должен просто защищать его, даже если клиент не нравится ему. В любых условиях он должен делать свою работу.
Однако, помимо жалости и сочувствия, Мейсон испытывал к Вирджинии Кристенсен какое‑то другое, глубоко скрытое и не проявившееся до конца чувство. Оно было сродни любопытству, но любопытству какому‑то запретному, сопровождавшемуся тягой к чему‑то порочному.
Он еще ничего не знал о сексуальных наклонностях своей клиентки, о ее мазохистской ориентации, о ее тяге доминирования над мужчинами, но подсознательно чувствовал все это и не мог побороть в себе тягу к этой женщине. Он еще не понимал, чем это может закончиться, но, видимо, было в его душе нечто такое, что заставляло сердце Мейсона сжиматься, когда он смотрел на Вирджинию Кристенсен.
Мейсон попытался что‑то сказать, однако она перебила его:
— Пусть вы даже и не спрашивали меня об этом, — сказала Вирджиния, поправляя выбившиеся из‑под траурного черного платка белокурые локоны, — но я его не убивала.
Сразу же после разговора со своей клиенткой, которая пошла с кладбища пешком, Мейсон сел в машину и направился в ведомство окружного прокурора. Здесь ему удалось переговорить с Эдвардом Гарфилдом, помощником Терри Мессины, потому что последнего на месте не оказалось.
— Я адвокат Мейсон Кэпвелл, представляю интересы Вирджинии Кристенсен, — сказал он, представляясь сотруднику окружной прокуратуры.
Гарфилд в свою очередь кивнул.
— Очень приятно, хотя не скрою, что испытываю по отношению к мисс Кристенсен чувства, далекие от симпатии.
Мейсон едва заметно улыбнулся.
— Что ж, это ваше право. Я, как ее адвокат, хотел выяснить несколько вопросов, касающиеся моей клиентки.
— Слушаю вас.
— Я знаю лишь в общих чертах, что произошло с мистером Максвеллом. Мне хотелось бы узнать кое–какие подробности.
Гарфилд развел руками.
— Что ж, помогу, если сумею. Что вас интересует?
— Я хотел бы узнать о результатах вскрытия.
Гарфилд на мгновение задумался.
— Пока у нас нет полных результатов, — ответил он, — потому что своих заключений не дали еще эксперт–токсиколог и специалист по сердечно–сосудистым заболеваниям. Предварительная же картина такова: он умер от застарелого сердечного заболевания, связанного с затрудненной работой сердечной мышцы. В его спальне мы обнаружили лекарства, которые он употреблял, это сильнодействующее средство. Очевидно, мистер Максвелл чувствовал себя в последнее время очень плохо. Но, знаете, что самое любопытное?
— Что?
— Об этом практически никто не знал. Мистер Максвелл был известен всем, как весьма энергичный, подвижный человек, который активно занимался гольфом.
Мейсон на мгновение задумался.
