— Нет, наверное, она все‑таки не спустится, чтобы пригласить меня, — подумал он, протягивая руку к ключу в замке зажигания.
И хотя фигура Вирджинии исчезла где‑то в глубине спальни, он все еще никак не мог заставить себя уехать — он не хотел этого, он мечтал остаться.
Мейсон вдруг понял, что он не может отказать себе в этом удовольствии. Чтобы окончательно покончить со всеми соблазнительными мыслями, он завел двигатель и уже собрался было уехать, бросив последний взгляд на ярко освещенные окна.
В этот момент он увидел, как Вирджиния в одной ночной рубашке, отливающей в свете включенных ламп тусклой белизной, распахнула дверь и вышла на террасу рядом со спальней на втором этаже. Сердце Мейсона дрогнуло, и он замер в смятении, не зная, что делать: возвращаться к Вирджинии ему не позволяло самолюбие, а позвать ее он не решался. Мейсона колотила нервная дрожь, и сердце его неприятно замирало. Чтобы успокоиться, он решил пройтись по дощатому причалу.
Пока он выбирался из машины, фигура Вирджинии исчезла с террасы, и свет в спальне погас. Мейсон испугался, что она легла спать. Тогда у него не осталось бы возможности увидеться с ней до завтрашнего утра.
И тут, словно призывный свет маяка в ночи, в спальне загорелся торшер. Мейсон устало посмотрел на входную дверь — кажется, Вирджиния закрывала ее, когда входила в дом. Но сейчас дверь была открыта.
Ветер раскачивал в двери полупрозрачные занавески, как бы приглашая войти в этот дом.
— Ну, да ладно, — сказал сам себе Мейсон, — самое страшное, что она сделает, это прогонит меня.
Однако он уже понимал, что его никто не прогонит, его ждут в этом доме. Он решил войти к Вирджинии, а потом — будь, что будет. Темнота придавала ему смелости.
Мейсон неторопливо, стараясь унять внезапно возникшую дрожь в руках, закрыл на ключ дверь автомашины и медленно направился к дому. Уже в который раз под его ногами поскрипывали узкие доски настила, в который раз мигали призывными огнями низенькие фонари–торшеры по сторонам причала. Он поднялся на крыльцо и отвел рукой занавеску.
В доме было спокойно и тихо. Ровный свет лился из матовых абажуров, плафонов, небольших светильников, прикрепленных под самым карнизом. Стены, обшитые узкими тонкими рейками светлого дерева, были украшены небольшими картинами в изысканных черных рамах.
Мейсон прошел в просторный холл и, затаив дыхание, стал оглядываться по сторонам. Вирджинии нигде не было видно. Не раздавалось в доме и ни единого звука. Мейсон стоял посреди холла, растерянно подняв голову к лестнице, ведущей на второй этаж. Он не мог уйти отсюда, его как будто приковали к Вирджинии невидимой цепью. В уме он стал поносить ее площадной бранью, пытаясь заставить себя возненавидеть эту женщину. Но тщетно — он только еще более отчетливо понял, что полюбил ее той сумасшедшей любовью, которая рождается мгновенно и заставляет вспоминать о себе всю последующую жизнь.
Бом, бом, бом… Большие настенные часы с маятником стали отбивать время — одиннадцать часов вечера. Этот громкий звон диссонансом прозвучал в тихом доме. Мейсон стоял в оцепенении и лихорадочно пытался сообразить, что же делать дальше. У него вдруг мелькнула мысль броситься к Вирджинии и умолять ее, чтобы она позволила побыть с ней, чтобы он мог ее видеть.
Теперь даже ее насмешки и издевки казались ему желанными по сравнению с этой тяжелой, невыносимой тишиной.
Он и сам не знал, сколько времени простоял в этой чернильной тишине. Он копался в своих мыслях, пытаясь сосредоточиться и понять, что будет делать дальше. Однако в голове пульсировало лишь одно: Вирджиния, Вирджиния…
Он понял, что уже не в силах сопротивляться и уже смирился с этой мыслью. Как ни странно, Мейсон мгновенно почувствовал облегчение, словно перешагнув через какой‑то невидимый мучительный барьер. Немного успокоившись, Мейсон внимательно осмотрелся по сторонам, как бы знакомясь и привыкая к интерьеру. Медленно ступая по скрипучему полу, он стал мерить шагами холл. Огромное просторное помещение показалось ему приятным, и он, скользя взглядом по стенам, осмотрел весь интерьер, как бы любуясь и запоминая мельчайшие детали.
Он прикоснулся рукой к маслянистому листу агавы, ощупал пальцами острые шипы на листьях и стволе другого дерева в большой дубовой кадке и тихо двинулся по шелковистому ковру, устилавшему дальнюю часть холла.
