— Мистер Макинтайр, вы знакомы с мисс Кристенсен, которая находится в этом зале?
В глазах свидетеля мелькнула такая глубокая тоска, что, наверное, только самое сухое и бесчувственное сердце могло не проникнуться жалостью к этому, прожившему немалую жизнь и, очевидно, повидавшему многое, седовласому, усталому человеку.
— Да, я знаком с ней, — тихо сказал он.
У Мейсона промелькнула мысль о том, что этот человек, видимо, серьезно болен. По крайней мере, об этом говорили явная одышка и то, что временами свидетель — возможно инстинктивно — прикладывал руку к груди в том месте, где находилось сердце.
— Мистер Макинтайр, каковы были ваши отношения с мисс Кристенсен? — продолжил Мессина.
Макинтайр помолчал, как будто воспоминания о Вирджинии причиняли ему сильную душевную боль:
— Мы… Мы были… любовниками, — запинаясь, ответил он. — Да, любовниками.
По залу прокатился легкий шумок, который, впрочем, тут же стих, стоило судье Флоренс Кингстон едва поднять глаза. Это был действительно неожиданный и ловкий ход со стороны помощника окружного прокурора. Мейсон совершенно упустил из виду то, что у Вирджинии, как и у всякой привлекательной молодой женщины, было множество поклонников и не только таких, как доктор Роберт Белтран. Очевидно, к некоторым она была более благосклонна, чем к Белтрану — ведь удостоился же Лоуренс Максвелл ее внимания. Но их связь длилась лишь на протяжении последнего года, а Вирджиния Кристенсен была далеко не девочкой, и потому не было ничего удивительного в том, что раньше ее связывали любовные отношения еще с кем‑то. Однако, ослепленный любовью Мейсон даже не допускал мысли о том, что необходимо поинтересоваться подробностями интимной биографии своей клиентки. Ему казалось вполне достаточным того, чтобы поподробнее разузнать о Лоуренсе Максвелле.
Мейсон почувствовал, как затылок его начинает покрываться холодным потом. Хотя новый свидетель обвинения еще ничего существенного не сообщил суду, у Кэпвелла появилось предчувствие, что этот раунд он проиграет, а, возможно, вместе с ним и все сражение. Это предчувствие можно было вполне объяснить тем, что у Мейсона не было никаких контраргументов против возможных обвинений, основывающихся на показаниях Джозефа Макинтайра. У Мейсона, вообще, ничего против Макинтайра не было. От осознания собственного бессилия в случае, если ситуация повернется для него неожиданным образом, Мейсон чуть не заскрипел зубами. «Дурак, последний дурак! — мысленно ругался он. — Я должен был это предусмотреть, я должен был мыслить категориями обвинителя! Черт возьми…»
Прекрасно понимая, в каком состоянии сейчас находится адвокат, помощник окружного прокурора бросил на него многозначительный взгляд и снова обратился к свидетелю:
— Как долго вы были вместе?
— Вы имеете в виду меня и Вирджинию? — несколько растерянно уточнил свидетель.
Помощник окружного прокурора развел руками:
— Ну, да, конечно, кого же еще.
Джозеф Макинтайр снова помолчал:
— Это длилось около года, — наконец неуверенно ответил он.
Обвинителя не устроил такой ответ:
— Вы не могли бы уточнить?
Джозеф Макинтайр промычал что‑то невразумительное, а потом, подняв голову, твердым и внятным голосом сказал:
— Год.
Мейсон сидел, понуро опустив голову, и лишь изредка поднимал взгляд на свою подзащитную. Как ни странно, она выглядела спокойной, однако Мейсон обратил внимание, что пальцы ее дрожат. Тем не менее Вирджиния без особого смущения поглядывала на своего бывшего любовника, который, напротив, старался не поворачивать голову в ту сторону зала, где сидели адвокат и обвиняемая.
Помощник окружного прокурора прохаживался по залу, делая после каждого вопроса достаточно продолжительные паузы, чтобы публика могла осознать значение сказанных им слов, а репортеры могли аккуратно перенести их в свои блокноты. Помощник окружного прокурора явно работал на публику и прессу. Впрочем, ничего предосудительного в этом не было, поскольку любой судебный процесс — это всегда спектакль для присутствующих в зале.
Разница состоит лишь в том, что от игры актеров ничего, кроме их собственной сценической карьеры не зависит, а здесь на карту поставлена судьба человека, который в зависимости от степени профессионализма окружающих его участников спектакля может заплатить свободой или жизнью за чьи‑то промахи.
Поэтому Мейсону претило работать на публику таким же образом, как это делал помощник окружного прокурора. Он, конечно, тоже был не чужд театральных поз, эффектных пауз и неожиданных ходов, однако это было для него не самоцелью, а лишь средством достижения цели. Такие ходы производят впечатление только тогда, когда они эффективны. Иначе злоязычные журналисты не преминут пройтись по дешевой театральщине и бессмысленному кривлянию.
В любом случае сейчас на коне был помощник окружного прокурора. Инициатива была в его руках, и, похоже, он уже не собирался ее упускать. Мейсону оставалось лишь, тоскливо подперев подбородок рукой, наблюдать за ходом допроса.
