Мейсон как вкопанный стоял посреди пустеющего зала, сжимая в руках тяжелый чемодан с документами. Его худшие опасения оправдались…
Услышав за своей спиной шаги, Мейсон обернулся. Сзади стоял помощник окружного прокурора Терренс Мессина, который вначале выразительным взглядом проводил удаляющуюся из зала Вирджинию Кристенсен, а потом обратился к Мейсону:
— Ну что ж, процесс закончен. Теперь можешь сваливать отсюда, — не скрывая своей неприязни, сказал он. — Ты добился чего хотел. Но учти, если ты захочешь остаться в этом городе, я сделаю твою жизнь похожей на ад.
Мейсон криво усмехнулся:
— А я и не собираюсь оставаться здесь.
Мессина, в последний раз с презрением глянув на адвоката, удалился следом за Вирджинией Кристенсен.
Мейсон остался один в большом гулком зале заседаний. Он даже не пытался осознать, что только что сказала ему Вирджиния. Все и так было ясно — его подставили. Его сделали игрушкой в этой коварной игре, а он‑то думал, что она действительно любит его…
Поздним вечером машина Мейсона Кэпвелла остановилась у дома Вирджинии Кристенсен. Вечер был тихим и спокойным, вода тихо плескалась у причала, и ничто не напоминало Мейсону о тех нескольких днях, которые оставили такой горький след в его жизни.
Так же, как всегда, горели низкие фонари–торшеры по краям причала. Вокруг стояла, нарушаемая лишь легким плеском воды, тишина.
Мейсон вышел из машины и, несколько раз опасливо оглянувшись по сторонам, медленно зашагал по дощатому настилу, который вел к дому. Каждый его шаг отдавался у него в ушах гулким эхом.
Мейсон подошел к дому и подергал за ручку. Дверь была заперта. Большие окна на первом этаже дома были зашторены и из‑за них даже не пробивался ни единый луч света. Но Мейсон знал, что Вирджиния находится дома. Он двинулся вокруг дома по узкой дощатой галерее с невысокими поручнями.
Поскольку дверь была закрыта, у Мейсона не оставалось никакого другого выхода, как проникнуть в холл через открытое окно с другой стороны дома, там, где оно выходило на воду.
Мейсон остановился возле окна, услышав приглушенные голоса, доносившиеся из холла.
— Зачем ты пришел? — говорила Вирджиния.
В ответ послышалось какое‑то грубое восклицание, но Мейсону не удалось разобрать слов. Он лишь понял, что с Вирджинией в доме находится какой‑то мужчина.
После того, что она сказала ему сегодня в суде, он уже не сомневался в том, что должен до всего докопаться сам. Он чувствовал себя виноватым перед самим собой. Правда он не знал, что будет делать дальше, но в одном был твердо уверен — он должен проникнуть в дом.
Осторожно толкнув окно, Мейсон убедился, что оно не закрыто. Спустя несколько мгновений, мужская фигура в хорошо скроенном английском пиджаке скользнула в окно и проникла в холл. Здесь было темно, но в большую комнату проникал свет из ярко освещенной кухни.
Мейсон осторожно сел в кресло рядом со столиком, на котором стояла лампа. Следующие слова, которые он услышал, принадлежали Вирджинии:
— Перестань скулить.
Судя по шуму, который доносился из кухни, Вирджиния смешивала коктейли — раздавался звон металлической ложечки о стекло, и было слышно, как женщина встряхивает напитки.
— Ты знал, — продолжила она, — что после этого судебного процесса твоя карьера пойдет прахом. Тебя никто не заставлял это делать. Ты все прекрасно понимал и пошел на это в здравом уме. Так что обижаться тебе не на кого, кроме себя.
Стараясь ничем не выдать своего присутствия, Мейсон прислушивался к каждому слову, доносившемуся из кухни. Когда в ответ на слова Вирджинии раздался мужской голос, Мейсон мгновенно узнал его — это был доктор Роберт Бертран, бывший лечащий врач Лоуренса Максвелла.
Именно его Мейсон уличил в сексуальных преследованиях по отношению к Вирджинии Кристенсен. Теперь Роберт Бертран снова был вместе с ней, и, судя по всему, доминирующее положение в их отношениях занимала Вирджиния.
Голос Бертрана был полон обиды и недовольства:
— Так ты будешь жить со мной? — спросил он безнадежным тоном.
Мейсон услышал, как она рассмеялась.
— Да, теперь я состоятельная женщина, — сказала Вирджиния. — И я думаю, что в наших с тобой отношениях все будет хорошо. Однако, ты ясно должен отдавать себе отчет в том, что мы не будем жить вместе. Я не отказываю тебе, ты можешь приходить, но только тогда, когда я позову тебя.
