А та с искаженным от ужаса лицом продолжает причитать, но потом срывается на безумный вой.
— Мальчик! Мальчик! Мальчик!
Казалось, эхо разносит этот голос над полем, над руинами, над дымом, над обломками, над лежащими и сидящими на земле людьми. Этот жуткий крик вырывался из всего гула, рева, восклицаний. Казалось, что он прочерчен жирным фломастером сверху по неровным и путаным штрихам графита, настолько этот крик был запоминающимся и врезался в душу
И тут за спиной пожарников, волочащих женщину, раздался ужасный грохот. И когда грохот стих, а языки пламени взметнулись к небу, Мейсон уже услышал не крик, а какой‑то истошный вой: это женщина, глядя на оранжевое пламя, стенала и проклинала свою судьбу.
И Мейсон тогда, на поле, понял, что он ничем не сможет помочь этой женщине и еще многим, кто лежал на взрыхленной земле.
И он опять вспомнил, как шел по полю. Каждая деталь, каждая песчинка, камешек, изломанный стебель травинки запечатлелись в его памяти с фотографа ческой точностью.
Вот детский башмачок, вот обрывок платья, вот чья‑то раскрытая сумочка. А на земле, рядом с ней, лежат губная помада и связка ключей.
«Наверное, человек возвращался домой, мечтал о том, что поднимется в лифте, откроет дверь, войдет в свою квартиру или в свой дом… Жена бросится ему на шею. Нет, это была дамская сумочка, — тут же вспомнил Мейсон, — значит, на шею бросится муж. А может, он просто тихо подойдет, обнимет жену за плечи, уткнется в ее волосы и тихо поцелует, прошептав: «Я рад, что ты приехала, дорогая». Из столовой прибегут дети, начнут теребить мать за руки, спрашивать, как прошел полет, интересно ли было в самолете, что она видела…
Нет, эта женщина уже ничего и никому не сможет рассказать, ее нет».
И Мейсон вспомнил, как ветер задрал темную пленку и на черной изрытой земле осталась лежать бледная женская рука с обручальным кольцом на безымянном пальце.
Вслушиваясь в этот протяжный вой женщины, Мейсон вспомнил еще одну деталь.
Он вспомнил, что у него на руках был маленький ребенок. Он даже не понял, мальчик это был или девочка. Тот безмятежно спал, изредка лениво пошевеливаясь в пеленке и чмокая сочными губами.
— Сейчас, сейчас, я найду твою маму, — шептал ребенку Мейсон, не будучи уверенным в том, что мать этого малыша жива.
Рядом с ним остановился чернокожий офицер полиции.
— Мистер, вы что, тоже там были? — поинтересовался офицер, кивая головой на горящие останки самолета.
— Нет–нет, я там не был, — немного помедлив ответил Мейсон и улыбнулся виноватой улыбкой.
— А–а, это ребенок ваш?
— Нет, это не мой ребенок, я его подобрал, нашел.
— Знаете, мистер, вот там женщина, она ищет своего ребенка, — и офицер указал на женщину, которая сидела рядом с огромным чемоданом с яркими этикетками и закрыв лицо ладонями, истерично рыдала.
— Спасибо, офицер, — сказал Мейсон, развернулся и направился в сторону женщины.
Он остановился в нескольких шагах от нее и позвал:
— Миссис! Миссис!
Но женщина не отвечала на его обращение, она мерно покачивалась, вздрагивала, не отрывая ладони от лица.
Мейсон присел рядом с ней на корточки, придерживая одной рукой шевелящегося ребенка, а другой оторвал одну из ладоней женщины от лица.
— Миссис, я принес вашего ребенка, — радостно сказал Мейсон и заулыбался.
Женщина как будто бы ожила. Она вскочила на ноги, вырвала из рук Мейсона сверток, который вдруг резко зашевелился, положила на землю и принялась разворачивать насквозь промокшую пеленку.
«Ну вот, единственный счастливый человек, — подумал Мейсон, — ей‑то уж наверняка повезло».
Женщина подняла ребенка над собой, по ее щекам покатились крупные слезы.
— Малыш! Малыш!
Но тут же ее голос осекся, как будто нить перерезала острая бритва.
— Нет! Нет! Нет! — закричала она и бросила ребенка на руки Мейсону.
Тот едва успел поймать бьющееся и плачущее тельце.
— Это не мой ребенок! Не мой! Верните мне моего сына! Моего сына! Это девочка, а у меня был сын.
И только сейчас Мейсон рассмотрел ребенка. Действительно, это была девочка. Ее золотистые кудрявые волосы шевелились от порывов жаркого ветра. Ее ярко–голубые глазенки смотрели прямо в лицо Мейсону.
— Как это не ваш ребенок? — изумился Мейсон, вставая с колен, — ведь я принес его оттуда, — и он кивнул в сторону пылающего самолета.
— Нет! Нет! Я же вам говорю, мужчина, это не мой ребенок!
Женщина вскочила на ноги, схватила Мейсона за локоть и принялась трясти и громко кричать.
— Мой ребенок там! Там! Верните его! Принесите! Иди! Иди! Я тебя прошу, я тебе все отдам, принеси мне моего сына! Ведь он у меня единственный, больше никого нет, только мальчик, только мой малыш.
Мейсон, прижимая к себе совершенно голую девочку, двинулся по полю. Он отдал девочку в руки первому попавшемуся санитару.
«Неужели все это было со мной? Неужели я все это пережил и остался невредим?» — уже в который раз подумал Мейсон и сам не понимая зачем, нажал на сигнал автомобиля.
