Ему казалось, что он не слышит никаких звуков, потому что у него в ушах звучали голоса полицейских, пожарных, санитаров, плач и мольба, проклятья. Все это было более отчетливым и ясным, чем та безмятежно спокойная природа и та жизнь, которая сейчас была вокруг.
— Надо покончить с этим наваждением! — сам себе приказал Мейсон и тряхнул головой.
Волосы рассыпались ПО лицу, он сгреб их и откинул вверх.
— Надо ехать.
Он захлопнул дверцу автомобиля, несколько мгновений раздумывал, потом повернул ключ зажигания и завел двигатель. Автомобиль взревел, сорвался с обочины и вновь помчался прямо по белой разделительной полосе.
«Эта нить спасения меня куда‑нибудь выведет», — подумал Мейсон, все сильнее и сильнее вжимая педаль газа в пол.
Его правая рука непроизвольно потянулась к приемнику. Он нажал клавишу и покрутил ручку настройки. Реклама, спектакль, музыка.
«Очень хорошая песня, — почему‑то подумал Мейсон, слушая нехитрую песенку о любви. — Но песни слушать мне не хочется, они нагоняют тоску», — и он повернул ручку.
«Передаем последние новости, — бесстрастно, каким‑то бесцветным голосом говорила женщина. — Более полутора часов тому назад потерпел катастрофу «боинг», летевший в Нью–Йорк. Погибло более восьмидесяти человек. Столько же доставлено в больницу. Жизни семнадцати человек угрожает смерть. Врачи делают все возможное. В «боинге» летело триста двадцать человек. Судьба остальных выясняется. Причины катастрофы пока неясны, о них мы сообщим в наших следующих выпусках. Будьте с нами», — весело произнесла диктор в конце и зазвучала бодрая музыка.
— Дьявол! — выкрикнул Мейсон и ударил кулаком но баранке, — столько людей погибло, а она сообщает об этом так спокойно, как будто бы это обычная статистика, сколько автомобилей проехало за определенное время вот по этому перекрестку. Но ведь я все это видел, ведь я там был! Странно, а ведь я мог оказаться в списках мертвых, среди тех, о ком сказали, что они погибли.
И тут до Мейсона по–настоящему дошло, что он жив, цел и невредим. Правая нога вжала педаль газа до отказа, стрелка спидометра резко ушла вправо и замерла: дальше ей двигаться было уже некуда.
Мейсон опустил ветровое стекло, высунул голову и закричал:
— Я жив! Жив! Жив!
Воздух, казалось, готов был разорвать его орущий рот, но Мейсон, глядя на белую разделительную линию, летящую под колесами, продолжал орать:
— Я жив! Жив! Я не погиб! Я не умер! Я не сгорел! Я жив!
И ему показалось, что уже ничто не сможет его вывести из этого уверенного чувства личного бессмертия, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не погибнет, ведь он пережил такой кошмар.
— Теперь я не умру никогда! Никогда! Никогда! — орал Мейсон, глядя на бетонную полосу дороги.
Безудержный ветер трепал его волосы, Мейсон щурил глаза. Но сейчас он был уверен на все сто процентов, что с ним ничего не может произойти, что он не выскочит на обочину, автомобиль не улетит в кювет, не взорвется, не сгорит, что он будет жить вечно.
От этой уверенности Мейсон принялся безудержно хохотать и сигналить. Потом он отпустил руль, как бы проверяя то чувство, которое появилось в его душе. Автомобиль все так же ровно, на максимальной скорости мчался по центру автострады.
Вдруг впереди, в знойном мареве замаячил белый столб с кобальтовым указателем.
«Мне туда и надо, — вдруг осенила Мейсона полузабытая мысль. — Мне надо в маленький городок, туда, где живет Мария Робертсон».
— Мария, Мария, — несколько раз прошептал Мейсон, — Святая Мария, Санта Мария. Мне нужно именно к ней, к Святой Марии.
Он затормозил, и автомобиль, послушный его рукам, свернул с автострады вправо. Здесь дорога была немного уже, и Мейсон сбавил скорость.
А за окнами были все такие же похожие пейзажи: бесконечные кукурузные поля, высокие ветвистые деревья, редкие, белеющие в голубоватом мареве строения.
«Странно, почему на этой дороге нет ни одного автомобиля? Ведь я проехал уже миль пятьдесят, не встретив ни одной машины».
И тут до Мейсона дошло, что он просто не обращал на них внимания, что они просто для него не существовали.
«Странно, как же я ни в кого не врезался, — подумал он, — ведь я мчался по разделительной линии и, наверное, мне сигналили, крутили пальцами у виска, думая, что я безумец. А на самом деле, не безумец ли я? — задал себе вопрос Мейсон. — Только безумец может мчаться по центру автострады, не боясь во что‑нибудь удариться и разбиться насмерть и только безумец может верить в свое бессмертие».
Мейсон почувствовал, что вновь в его душе появился страх, и пот двумя холодными струйками побежал вдоль позвоночника.
«Какой же я грязный! — вдруг совершенно буднично подумал Мейсон. — Я весь пропах гарью, дымом, пожарищем, я весь пропах этим тошнотворным запахом человеческой крови. Я весь в поту, в земле, в пыли. Мне обязательно, прежде чем я встречусь с Марией, надо принять душ и переодеться. Не могу же я прийти к ней вот такой грязный и неопрятный? Что она обо мне может подумать?»
И это его мгновенно успокоило, ведь появилось какое‑то реальное нормальное дело.
