Все вновь были заняты только собой и своими проблемами.
«Наверное, это и правильно, подумал Мейсон, — живые должны думать о живых, а помочь погибшим уже невозможно».
— Я должен отыскать эту женщину», — вновь проговорил себе Мейсон и вспомнил лицо мулатки, ее кудрявые волосы, ее безумный взгляд.
Он вспомнил ее руки, протянутые в сторону пожара, вспомнил ту душную, обжигающую волну, что прокатилась по полю после взрыва.
Он вспомнил, как шевелились, потрескивая, у него на голове волосы, вспомнил, как рубашка, пропитанная потом, прилипла к спине, вспомнил запах сгоревшей земли.
Мейсон не торопясь вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха и тихо побрел по тротуару к дому Марии Робертсон.
Он не спешил вернуться туда, ведь ему много о чем нужно было подумать, понять, кто он такой и понять, как же жить ему дальше.
Когда Мейсон вошел в дом, то он застал Дика за следующим занятием: мальчик сидел на полу в гостиной, обложившись свежими газетами, и ножницами вырезал заметки, статьи. Он приклеивал их в большой альбом для рисования.
Мейсон не сразу понял, чем конкретно занимается мальчик. Он присел возле него на корточки, а Дик, смутившись, тут же захлопнул альбом.
— Покажи, что ты делаешь, — попросил Мейсон.
Мальчик, не глядя мужчине в глаза, подал альбом.
Мейсон принялся его листать. Заголовок первой статьи гласил «Помощник прокурора Санта–Барбары Мейсон Кэпвелл — единственный, кто не потерял самообладания». Под заголовком размещался фотоснимок горящего самолета.
Мейсон недовольно поморщился и перелистал страницу.
«Неизвестный спасает ребенка» — гласило заглавие следующей статьи, внизу фотография. На фотографии на кукурузном поле стоял Мейсон, прижимающий к себе ребенка.
Мейсон листал страницу за страницей, не вчитываясь в заглавия, не читая текста. Но взгляд все равно выхватывал то его собственное имя, то его собственное лицо на фотографии.
— Дик, зачем ты это собираешь? — строго спросил Мейсон.
— Я хотел подарить этот альбом тебе.
— Мне? Зачем? изумился Мейсон. — Все равно я знаю и видел больше, чем здесь написано.
— Но ведь это память, — ответил мальчик.
— Память? — задумался Мейсон. — Ты думаешь, она мне нужна? Я хочу все забыть.
— Зачем? — не поверил Дик.
— Потому что это все очень страшно, — Мейсон положил Дику руку на плечо.
— Если не хочешь, я оставлю этот альбом себе.
— Да, давай поступим таким образом, — Мейсон поднялся, зачем‑то взял в руки газету, из которой была вырезана статья, засунул ее под мышку и удалился в свою комнату.
Не раздеваясь, он лег на кровать и закрыл лицо газетой.
Он чувствовал свежий запах типографской краски, запах бумаги, и в его мозгу промелькнула мысль, что словами, какими бы они ни были красноречивыми и талантливыми, невозможно передать горе.
Ведь оно не слова, а чувства, состояние души.
Мейсон рассказывает мулатке про свое горе. За чертой смерти, на другой стороне реки. Дискуссия о вере. Странная форма утешения. Тяжелый вздох и печальная улыбка.
Марта Синклер, мулатка, ребенок которой погиб во время авиакатастрофы, лежала в спальне. Шторы были опущены, на комоде горели свечи, а на стенах висели цветные портреты ее ребенка.
Она время от времени вскакивала, судорожно хватала губами воздух, простирала вверх руки и выкрикивала имя своего сына.
— Роберт, Бобби! Где ты, мой маленький?!
И вновь падала на измятые подушки, по ее щекам текли слезы, а тело сотрясалось от рыданий.
Муж тихо приоткрывал двери спальни, входил, смотрел на мерцающие огоньки свечей, на портрет ребенка, стоящий на комоде, опускался на постель рядом с вздрагивающей женой, брал ее за плечи, нежно гладил по волосам и шептал:
— Марта, Марта, очнись. Я прошу тебя. Поешь чего‑нибудь, пожалуйста. Марта, приди в себя.
— Нет, мне незачем жить. Все кончено. Я не хочу жить. Нет ребенка, нет моего маленького счастья. У меня ничего не осталось.
— Послушай, — более строгим голосом говорил мужчина. — Ты должна очнуться, ты должна избавиться от всего этого. Ведь ты еще молода, я молод, у нас еще будут дети.
— Нет, мне не нужны дети. Мне ничего в этой жизни не нужно. Все кончено, ты понимаешь, все кончено.
И она, закрыв ладонями лицо, вновь утыкалась в подушку и рыдала.
— Дорогая, может ты выпьешь кофе? Или воды? Выпей чего‑нибудь.
— Отстань, позволь мне умереть, позволь мне спокойно умереть. Там, на небе, я встречу нашего ребенка, там, на небе.
Женщина смотрела в потолок безумным взглядом. Мужчина сокрушенно кивал головой и тихо выходил из спальни.
Ни Марта Синклер, ни ее муж не услышали, как в дверь их квартиры позвонили.
Мейсон толкнул дверь, она оказалась незапертой, и он вошел, оглядываясь по сторонам.
В гостиной у маленького столика сидел Питер Равински. Увидев Мейсона, он неспешно поднялся, подал руку.
— Я знал, что ты придешь, Мейсон, — сказал Питер.
Мейсон все еще оглядывался. Он рассматривал небольшие религиозные картины, которыми были завешены почти все стены.
— Он художник? — поинтересовался Мейсон.
— Да, мистер Синклер занимается религиозной живописью давно и, как видишь, делает успехи.
Мейсон покивал головой и сел в то кресло, с которого встал Равински.
