— Ну, тогда вы, сестра, поговорите со мной. Мне очень страшно. Вы понимаете, я так боюсь, что даже не могу заставить себя вернуться в свою палату.
Миссис Ходжес посмотрела на девушку с такой укоризной, словно та вырвала у нее изо рта последний кусок хлеба или лишала всякой надежды на лучшее будущее.
— Я уже закончила работу и иду домой. Я ведь тебе уже говорила, что мне сейчас некогда заниматься тобой. Попроси какую‑нибудь другую сестру. Я не могу задерживаться.
Всхлипывая, Келли размазывала по щекам слезы.
— Ну, хорошо, я не буду вас беспокоить! — в сердцах воскликнула она. — Но, может, вы сжалитесь и дадите мне какое‑нибудь лекарство? Мне сейчас очень плохо.
Сестра Ходжес тяжело вздохнула.
— Келли, я не имею права. Ты же знаешь, что такими вопросами в нашей клинике занимается только главный врач. Его сейчас здесь нет. А я не могу взять на себя такую ответственность.
Это прозвучало не слишком убедительно, а потому Келли принялась штурмовать этот неприступный бастион в том месте, где оказалась едва заметная брешь.
— Ну, пожалуйста, — взмолилась она. — Ведь это вам ничего не стоит. Мне все равно нужно принимать лекарство через пятнадцать минут по расписанию. Если я сделаю это немножко раньше, со мной ничего дурного не случится. Наоборот, я успокоюсь и пойду к себе в палату. И мне больше не понадобится никакая помощь. Прошу вас, не откажите мне, пожалуйста.
Сестра Ходжес решительно махнула рукой.
— Об этом не может быть и речи. Нам всем, и больным, и обслуживающему персоналу, необходимо строго придерживаться правил, которые установлены в клинике доктором Роулингсом. Если ты или я начнем нарушать распорядок, то что же получится? Больные начнут принимать лекарства, когда им заблагорассудится, медперсонал перестанет четко исполнять свои обязанности. Здесь будет не клиника для лечения людей с расстройствами нервной системы, а какой‑то рок–фестиваль.
Очевидно, она так ненавидела рок–музыку, что в ее словах не могло существовать никакого более ужасного ругательства, чем то, к которому она прибегла.
— Келли, каждый из нас должен выполнять то, что ему положено, и никак иначе.
— Ну, пожалуйста, — рыдала Келли. — Мне так плохо. Я чувствую себя так, как будто через десять минут умру. Вы не представляете, как это ужасно. Неужели вам трудно разрешить мне принять таблетку чуть–чуть раньше положенного срока? У меня сердце колотится так, что я скоро умру.
Келли уже и не пыталась сдерживать себя. Ей действительно было так плохо, что еще несколько мгновений, и она упала бы. Правда, это случилось бы по совершенно иной причине, нежели та, о которой девушка рассказывала медсестре. Но, в общем, сейчас для нее это не имело ни малейшего значения. Если ей не удастся изолировать сестру и разузнать, где находится доктор Роулингс, то все рухнет, и Перл не сможет спастись. Миссис Ходжес по–прежнему стояла, как неприступная стена, однако в ее голосе что‑то дрогнуло.
— Келли, ты не умрешь, ты не можешь умереть, — уже менее уверенно, чем обычно, сказала она.
Девушка стала испуганно озираться по сторонам.
— Ну, хотя бы впустите меня в кабинет. Я хочу побыть вместе с вами. Мне очень плохо одной, вы понимаете, миссис Ходжес? Я сейчас боюсь быть одна, мне нужно хоть с кем‑нибудь поговорить. А еще лучше — принять лекарства. Вот увидите, мне сразу станет лучше, даже если я просто войду.
Медсестра в изнеможении застонала и отступила в сторону, пропуская Келли в комнату. Келли быстро вошла в кабинет и тут же увидела на письменном столе доктора Роулингса предмет, который мгновенно заинтересовал ее. Это была связка ключей. Всхлипывая и размазывая слезы по щекам, Келли подошла к столу и повернулась так, чтобы заслонить от медсестры ключи.
— Вы должны извинить меня, — сквозь слезы проговорила Келли. — Но мне действительно необходим сейчас кто‑нибудь. Я очень боюсь находиться в палате одна. Если вы позволите мне принять сейчас лекарства, то клянусь вам, я сразу же пойду к себе в палату. Вот увидите, мне будет легче.
Зачем‑то выглянув в коридор, медсестра закрыла дверь в кабинет. Остановившись у двери, миссис Ходжес надменно сложила руки на груди и покачала головой.
— Келли, мне совсем не нравится твое поведение. Ты излишне возбуждена. По–моему, ты навоображала себе какой‑то чепухи и сама не отдаешь отчета в том, что говоришь.
Келли плакала, все ниже и ниже опуская голову.
— Ладно, — смилостивилась медсестра. — Вижу, что тебе больше ничего не поможет. Стой здесь, я сейчас приду.
