Они привязали мула у низкой ограды, вошли в незапертые железные ворота и прошли по мощенной камнем тропинке. Рядом с ней росли поздние осенние цветы, тщательно ухоженные. Криспин увидел слева огород с травами, ближе к лугу. Они открыли тяжелую деревянную дверь и вошли втроем. Криспин посмотрел на стены, его глаза медленно привыкли к приглушенному свету, а потом, шагнув вперед, он посмотрел вверх, на купол.
Разногласия среди верующих в Джада почти с самого начала заканчивались сожжениями, пытками и войнами. Рождение доктрины и ритуалов солнечного бога, заменившего развратных богов и богинь Тракезии в ранний период существования Империи Родиаса, не обошлось без своей доли расколов и ересей и часто жестокой реакции на них. Бог в солнце или за солнцем. Мир рожден в лучах света или освобожден ото льда и тьмы божественным светом. Одно время считалось, что бог умирает зимой и снова рождается весной, но доброго священнослужителя, который это проповедовал, по приказу верховного патриарха в Родиасе привязали между боевыми конями и разорвали на части. В другом месте короткое время господствовало учение о том, что две луны являются детьми Джада. Это учение было очень близко к доктринам киндатов, которые называли луны сестрами бога и равными ему, что внушало тревогу. Для искоренения этого неприятного заблуждения также потребовалось множество смертей.
Различные формы веры в Геладикоса — как в смертного сына, как в наполовину бессмертного ребенка, как в бога — были всего лишь самыми постоянными и стойкими источниками этих войн, которые велись во славу святого имени Джада. Императоры и патриархи, сначала в Родиасе, а затем в Сарантии, колебались, обретали твердость, потом меняли свои позиции и взгляды, и возничий Геладикос то входил в моду, то выходил из моды, его то принимали, то отвергали, подобно тому, как солнце скрывается за облаком и появляется из-за него в ветреный день.
Точно так же среди всех этих яростных войн, ведущихся на словах или с помощью огня и железа, образ самого Джада с годами стал демаркационной линией, полем битвы между искусством и верой, между разными способами изображать бога, который посылает животворящий свет и сражается с темнотой каждую ночь, внизу, под миром, пока люди спят тревожным сном.
И эта скромная, красиво выстроенная старая церковь в тихом, уединенном месте на древней имперской дороге в Саврадии была той самой разделительной линией.
Он не получил никакого предупреждения. Криспин сделал несколько шагов вперед в приглушенном, блеклом освещении церкви, краем глаза отметив старомодный мозаичный узор из переплетенных цветов на стенах, а потом взглянул вверх.
Через мгновение он обнаружил, что лежит на холодных камнях пола, задыхаясь, и смотрит вверх на своего бога.
Ему следовало знать, что ждет его здесь. Еще при выезде из Варены у него мелькнула мысль, что дорога через Саврадию в каком-то месте приведет его к этой церкви. Он точно не знал, где она находится, но знал, что на имперской дороге. Ему не терпелось увидеть, что удалось сделать старым мастерам в их примитивной технике, как они передали образ Джада на восточный манер.
Но напряжение и ужас, испытанные им в то утро в тумане и в лесу, настолько далеко отогнали эту мысль, что он остался совершенно открытым, беззащитным перед величием того, что сотворили смертные на этом куполе. После Древней Чащи, зубра и Линон в душе Криспина не осталось ни преград, ни убежища, и мощь изображения в вышине молотом обрушилась на него, лишила тело всякой силы, и поэтому он упал, словно клоун в пантомиме или беспомощный пьяница в переулке за таверной.
Он лежал на спине, уставившись на фигуру бога: бородатое лицо и верхняя часть торса Джада занимали почти всю поверхность купола. Гигантское лицо, мрачное, утомленное битвами, тяжелый плащ и сгорбленные плечи, придавленные тяжким бременем грехов своих детей. Фигура такая же естественная и устрашающая, какой был зубр: такая же темная, массивная голова на фоне солнца из бледно-золотой смальты позади нее. Казалось, эта фигура готова спуститься сверху, чтобы вершить беспощадный суд. На мозаике были изображены голова, плечи и воздетые вверх руки. Больше ничего, на куполе просто не осталось места ни для чего другого. Вытянутый на слабо освещенном пространстве, взирающий вниз глазами, не уступающими по размерам некоторым из фигур, в свое время созданных Криспином, этот лик настолько нарушал масштаб, что ничего не должно было получиться. И все же Криспин никогда в жизни не видел ни одного произведения, которое могло бы сравниться с этим по силе.
Он и раньше знал, что эта работа находится здесь, это самое западное из всех изображений бога, выполненное с пышной, темной восточной бородой и этими черными, затравленными глазами: Джад в образе судьи, измученного, загнанного воина в смертельной схватке, а не сверкающий, голубоглазый, золотой бог-солнце с запада. Но «знать» и «видеть» настолько далеки друг от друга, будто... будто первое — это мир, а второе — полумир тайных сил.
«Старые мастера. Их примитивная манера».
