– В конце месяца я передаю сукновальню другому арендатору, а в твоих услугах больше не нуждаюсь.
Питер ошеломленно уставился на него. Ссуду Аарону давно выплатили, сукновальня стояла на земле Годфруа. Конечно, Шокли мог обратиться в суд, но долгая тяжба превратит его жизнь в ад. Питера охватило отчаяние. Два дня он провел в глубоком унынии, не в силах рассказать жене о случившемся. Алисия потребовала объяснений, и он во всем признался.
– Попроси отца поговорить с Годфруа, – посоветовала Алисия.
Питер грустно покачал головой. Эдвард был стар и немощен, волновать его не стоило.
– Нет, я сам все улажу, – мрачно пообещал он.
Алисия ничего не сказала. Но все следующее утро после отъезда Питера она провела в спальне, а в полдень отправилась в Авонс-форд. Прислуга с удивлением глядела на богато разодетую госпожу, которая въехала во двор особняка и велела конюху помочь ей спешиться.
За двадцать лет замужества Алисия обрела изящные манеры бла городной дамы. Завидев ее, Жоселен встал из-за стола и почтительно поклонился.
Она решительно обратилась к нему по-французски:
– Сеньор, мне стало известно, что вы намерены отобрать сукновальню у моего мужа.
Он сдержанно кивнул, слегка покраснев под внимательным взглядом фиалковых глаз.
– Я пришла к вам без ведома мужа, попросить прощения за мою дерзость, – продолжила Алисия. – Позвольте выразить мое глубочайшее сожаление, если вы сочли мой поступок оскорбительным, однако я полагала, что вам безразличен мой выбор.
Рыцарь невольно улыбнулся, оценив острый ум женщины, и церемонно ответил:
– Мадам, я был бы счастлив, если бы ваш выбор пал на Авонс-форд.
– Я питаю глубочайшее уважение к Авонсфорду и к его владельцу, – почтительно произнесла Алисия. – Видите ли, я двадцать лет прожила в любви и согласии с человеком вдвое меня старше и хотела доставить толику счастья тому, с кем рассталась в юности. Увы, похоже, мой опрометчивый поступок причинил только страдания и Шокли, и тому, кого я в иных обстоятельствах могла бы полюбить…
Она склонилась в изящном реверансе и вышла из комнаты.
Вечером Жоселен де Годфруа, пожелав малютке-внуку спокойной ночи, направился в гардеробную и поглядел в отполированный лист железа, служивший ему зеркалом.
«Я для нее слишком стар, – вздохнув, признал рыцарь. – А жаль!»
На следующий день гонец из Авонсфорда сообщил Питеру Шокли, что Годфруа не станет отбирать сукновальню.
Питер так никогда и не узнал, что заставило рыцаря изменить свое решение.
Война не прекращалась все лето, но в Саруме этого словно не замечали. Питер Шокли наслаждался семейной жизнью и трудился на сукновальне, а Годфруа в политические дрязги вмешиваться не желал.
«Еще неизвестно, в чью пользу разрешится спор между королем и Монфором, – рассуждал он. – Главное – сохранить поместье в наследство внуку».
Сторонники Монфора знали о взглядах Годфруа и, памятуя, что сын его погиб, сражаясь на их стороне, поддержки отца не искали.
Летом 1264 года опасность грозила отовсюду. Монфор, взяв в плен короля и его сына, чувствовал себя победителем, но сторонники Генриха во главе с Людовиком Святым помышляли о вторжении в Британию, уэльские друзья принца Эдуарда тоже собирали войско, а папский легат отказывался признавать законность новых правителей Англии. В октябре папа римский отлучил от Церкви Симона де Монфора и тех, кто ратовал за соблюдение Оксфордских провизий.
И все же англичане склонялись к поддержке правительства, действовавшего в соответствии с требованиями Великой хартии вольностей. В декабре Симон де Монфор объявил, что заседание парламента пройдет в Лондоне в конце января.
Услышав это известие, Годфруа удивленно покачал головой, а Питер Шокли захлопал в ладоши и сказал жене:
– Наконец-то королю покажут, как править страной!
Разумеется, весть о созыве парламента немедленно отправили баронам – сторонникам Монфора, а приверженцы короля получили ее с запозданием. В парламент вызывались рыцари из каждого графства, епископы и настоятель Солсберийского собора, однако главным нововведением было приглашение горожан – из Лондона и из городов на севере страны.
– Пусть бароны узнают, что думает простой народ! – восторженно воскликнул Питер.
Алисия ласково посмотрела на мужа – она слишком хорошо понимала, что знатные господа вряд ли прислушаются к словам торговцев.
– Горожан пригласили, чтобы народ не взбунтовался, – резонно заметила она. – К тому же приглашенным это льстит, так что они будут вести себя смирно, молчать и пыжиться от гордости, что их заметили.
– Может быть, и так, – кивнул Питер. – Только ежели их сейчас пригласили, то и потом придется звать. Другие города тоже захотят послать в парламент своих представителей. А дальше, глядишь, наберутся смелости, привыкнут и заговорят.
– Странно все это, – неуверенно произнесла Алисия.
