Приближался январь. Графство Уилтшир направило в парламент рыцарей – Жоселен де Годфруа отказался, зато согласились Генри и Уильям Гузей из Кингтона, Годфри де Скудамор и Ричард из Зилса. Мысль о том, что горожанам и торговцам позволено принять участие в заседании парламента, не давала Питеру покоя. В конце января он объявил:
– Я еду в Лондон.
– На заседание парламента? – удивилась Алисия. – Тебя же не звали.
– Ну, в этот раз я только погляжу, как все происходит, а потом… – мечтательно протянул Питер.
– Что ж, поезжай, – сказала она, целуя мужа, и лукаво добавила: – Только не тяни, к лету возвращайся. У нас будет ребенок.
Питер восторженно вскрикнул и обнял жену.
Парламент Симона де Монфора глубоко разочаровал Питера.
Шокли ожидал увидеть в Лондоне пышное собрание, где король в окружении советников принимает важные решения, выслуживает жалобы на чиновников, назначает новых шерифов и разрабатывает мирный договор с папой римским и Людовиком Святым. Увы, ничего подобного Питер не обнаружил. Знакомый лондонский торговец показал ему большое каменное здание с деревянной крышей, в котором должен был заседать парламент, но сколько раз Питер ни приходил туда, оно пустовало.
По улицам у здания парламента сновали какие-то люди, обменивались приветствиями друг с другом, собирались на постоялых дворах и вели оживленные беседы. Вскоре Питер сообразил, что рыцари и прочие представители, которых пригласили на заседание, проводят своего рода подготовительную работу, изучая вопросы, подлежащие дальнейшему обсуждению. Сам он ни с кем из представителей знаком не был, а потому одиноко бродил по городу, лишь однажды раскланявшись с настоятелем Солсберийского собора. Больше всего Питера занимал вопрос о торговле с Фландрией – распри между баронами и королем мешали успешному ведению дел.
– Ежели не наладить торговлю шерстью, то денег не будет ни для королевских войн, ни для Монфорова мира, – объяснял он Алисии.
Не меньше интересовал его и вопрос об отношении к иудеям. Развитие успешного производства требовало вложений капитала, за которым приходилось обращаться к ростовщикам. Кагорским и лом бардским менялам Питер Шокли не доверял, предпочитая иметь дело с Аароном из Уилтона.
– Без ссуд в деле никак не обойтись, а надежных ростовщиков найти сложно, – говорил Питер жене.
Однако в последнее время преследования иудеев ужесточились, кровавые наветы следовали один за другим, участились погромы, на ростовщиков налагали штрафы и увеличивали налоги. Теперь иудейская община должна была внести шестьдесят тысяч марок в королевскую казну. Иудеи Уилтона были на грани разорения. За неделю до отъезда Питер столкнулся с Аароном и едва узнал его – некогда крепкий мужчина, всего на двенадцать лет старше Питера, выглядел глубоким стариком, еле держался на ногах, а вместо щегольского наряда носил чуть ли не лохмотья.
– Я поеду в парламент, – пообещал ему возмущенный Питер, – и во всеуслышание заявлю, что с иудеями так обращаться негоже!
Аарон схватил его за руку и умоляюще зашептал:
– Не смей этого делать, на себя беду накличешь! Мне уже ничем не поможешь. – Питер хотел было возразить, но ростовщик торопливо продолжил: – Вспомни, что стало с францисканцами!
И действительно, францисканские монахи десять лет назад возмутились жестоким обращением с иудеями, однако не смогли побороть предрассудки и ненависть местных жителей, которые перестали доверять монахам. Питер был одним из немногих, кто по-прежнему делал пожертвования францисканской обители в Солсбери.
– Но ведь Монфор – реформатор! – удивился Питер.
– Друг мой, Симон де Монфор расточительнее короля, – с горькой усмешкой сказал Аарон. – Он кругом в долгах, а поэтому ненавидит нас больше всех.
Питер расстроенно простился с ростовщиком.
В Лондоне он не раз пытался завести разговор с приглашенными на заседание парламента, но с огорчением понял, что горожан Йорка и Линкольна не интересуют волнующие его практические вопросы.
– Сначала нужно определиться с политикой, – объясняли ему, – разобраться, кому какие земли принадлежат, уговорить принца Эдуарда принять наши условия. Иначе ничего с места не сдвинется.
В этих вопросах торговец совершенно не разбирался и через четыре дня решил вернуться домой, однако надежды не утратил. «Что ж, это – не мой парламент, – думал он. – Но придет время, и тогда…»
В 1265 году парламент заседал до марта, и на нем решилось многое. Феодальные владения короля и принца были подтверждены, что умиротворило сторонников монархии; притязания Монфора удовлетворили, назначили новых королевских чиновников, рассмотрели тяжбы и возобновили торговлю с Фландрией. Монфору пришлось смягчить свое нетерпимое отношение к иудеям: он осознал, что, если не ослабить давления на еврейскую общину, королевская казна опустеет.
Тем временем папский легат ждал своего часа. Папа римский оставался непоколебим: Монфор осмелился нарушить повеление Святой церкви и должен быть изгнан из страны. Валлийские сторонники принца Эдуарда, хотя и принесли клятву верности Монфору и новому правительству, тоже заняли выжидательную позицию.
