Барникель согласно кивнул и отвел глаза – о благодеяниях каноника еще никому не удавалось забыть.
– Моим кротким советам он не внемлет… – добавил Портиас.
– Понятно, – вздохнул доктор.
– Прошу вас, отобедайте с нами, побеседуйте с ним, а затем не сочтите за труд поделиться со мной своими умозаключениями.
Барникелю совершенно не хотелось этого делать, но отказать канонику он не мог.
– А в чем выражается это самое помрачение рассудка? – полюбопытствовал он.
– Ах, вы сами сейчас все увидите! – воскликнул Портиас, трагически заламывая тощие руки. – Слышите? Он только что пришел…
Люди, незнакомые с чувствительной натурой каноника, поначалу ничего особенного не заметили бы.
В дом Ральф вошел в приподнятом настроении. Светлые волосы растрепались на ветру, сюртук был припорошен мелом, в панталонах виднелась невесть откуда взявшаяся прореха, а галстук-крават, тщательно повязанный утром, донельзя измялся. Не обращая внимания на укоризненный взгляд каноника, Ральф поздоровался с присутствующими и ушел в детскую, где провел не меньше четверти часа, хотя всех пригласили обедать.
К столу он явился, так и не переодевшись.
Провожая доктора Барникеля в столовую, Агнеса встревоженно шепнула ему на ухо:
– Прошу вас, не дайте им повздорить!
– И часто они ссорятся?
– День ото дня все хуже и хуже. Я места себе не нахожу от страха. Добром это не кончится… – Она умоляюще взглянула на доктора.
Ради Агнесы доктор Барникель в одиночку сразился бы с наполеоновской армией.
Поведение Ральфа Шокли объяснялось просто. Французская революция свершилась, когда юноше не было и двадцати. Как и многие молодые люди того времени, он, поддавшись влиянию радикальных идей, восторженно решил, что грядет новая, счастливая эпоха. Даже сейчас, спустя много лет, он время от времени выражал реформистские взгляды – упоминал о необходимости упразднить гнилые местечки и настаивал на религиозной терпимости. Ничего ужасающего в этом не было.
Ошибка Ральфа заключалась в том, что он не мог удержаться от подшучивания над своим зятем, который, будучи закоснелым консерватором, полагал подобные взгляды крамолой и страшной ересью. Ральф и не подозревал, что за эту невинную ошибку ему придется расплачиваться.
Обед начался в непринужденной, дружелюбной обстановке. Ральф, по обыкновению, первым завел разговор:
– Я тут наших родственников навестил, Мейсонов…
Портиас недовольно поморщился.
Дело было не в том, что Даниэль Мейсон, как и отец его, Бенджамин, был методистом, – к последователям учения Джона Уэсли каноник относился с большей терпимостью, чем к баптистам или квакерам. Увы, Мейсоны принадлежали к презренному торговому сословию, а Ральф не упускал возможности всякий раз подчеркнуть родство с ними.
– Вообще-то, они нам не родня, – холодно заметил Портиас.
– Как же не родня? – добродушно возразил Ральф. – Мой брат Адам женился на Мэри Мейсон. К Мейсонам я питаю самые теплые родственные чувства, хоть мы и не связаны кровными узами.
Портиас обиженно промолчал.
– Так вот, Даниэль Мейсон говорит, что торговля сукном идет как нельзя лучше, – беспечно продолжал Ральф. – По-моему, доктор, в этом заслуга Наполеона. Его бесконечные войны в Европе дали Англии возможность укрепить позиции на мировом рынке. Знаете, доктор, – со смешком заметил он, – учительствовать мне надоело. Может, лучше в суконщики податься? А, сестрица?
Франсес еле слышно вздохнула.
Портиас угрюмо насупился.
Подали форель.
– Маловата рыбка, – огорченно заметил Ральф.
– Какая есть, – сухо ответил Портиас.
– Рыба превосходна! – откликнулся Барникель.
Франсес благодарно взглянула на него.
– Ах, доктор, вы видели недавнюю карикатуру Джеймса Гильрея? – спросила Агнеса.
Политические и социальные карикатуры Гильрея пользовались огромной популярностью и в то время продавались повсеместно. Барникель немедленно стал описывать одну из них, высмеивавшую либеральную оппозицию вигов.
Обсуждение искусства и литературы несколько смягчило суровость каноника. Речь зашла о поэмах сэра Вальтера Скотта и о статьях в литературно-публицистическом консервативном журнале «Ежеквартальное обозрение», о лирических стихотворениях Уильяма Вордсворта и о поэме Самюэля Кольриджа «Сказание о Старом мореходе». Портиас упомянул о гравюрах и литографиях Рудольфа Аккермана и о великолепном «Справочнике краснодеревщика», недавно изданном мебельным мастером Томасом Шератоном. Агне са умело направляла приятную беседу, в которой приняла участие даже Франсес.
Как ни странно, скандал разразился в ходе разговора, заведенного самим каноником. Все началось с того, что Франсес неосмотрительно вспомнила о письме, полученном от семьи покойного брата в Америке.
– Надеюсь, они в добром здравии, – натянуто улыбнувшись, сказал Портиас.
