– Так и сказала, представляешь! – радуется Ася. – Это все она. – Она заставляет торчащую из кармана куклу весело помахать обгорелой культей. – Без нее я бы и слова такого не вспомнила.
Я ей верю. Я представляю Панночку, который плетется прочь, как бродячая собака, которой пригрозили палкой. Это отвратительно. Это было бы гадко везде, но здесь… Я верю Асе, что он не человек, но мне вдруг становится важно – невыносимо, до слез важно – не забывать, что он еще и разумное существо – или хотя бы когда-то был им.
– Ты хоть сознаешь, что ведешь себя как последняя сволочь? – спрашиваю я, и Ася с досадой дергает плечом. – Это жестоко, ты понимаешь? Он к тебе… – Я теряюсь, потом спохватываюсь: – Наверное, про него нельзя говорить, что он тебя любит, но ты дорога ему, он старается для тебя, а ты в ответ… ты не обязана благодарить, нет, конечно, но мы в горах, блин, а ты отправила человека с голой жопой, считай, на смерть… – Ася с застывшей улыбкой тянет из кармана куклу. Ярость застилает мне глаза. – И ты достала уже с этой херней помоечной!
Заткнись, думаю я, заткнись, не говори, не надо, заткнись, твержу я мысленно – и понимаю, что это я не Асе, это я – себе, но не могу остановиться, не могу…
– Ты же хотела завязать со словами? – негромко говорю я. У меня болит голова. У меня болит горло, и я больше не могу орать. Я вообще не могу разговаривать. – Ты же молчать сюда сбежала, разве нет? – хрипло спрашиваю я. Горло ломит, и от этой боли дергается и кривится лицо. – Так какого…
Ася выставляет ладони – как будто хочет загородиться от меня.
– Ты права, – говорит она тонким голосом. – Только реветь-то зачем? Я заткнусь, я уже молчу, видишь? – Она вытягивает руку с зажатой в ней куклой над догорающим костром. – Ты только не плачь, ладно? – шепотом просит она.
Все станет намного проще, если чертова кукла сгорит. Что – проще? Да все, говорю я себе, чего ты привязалась. Думаю: но ведь Панночка и правда не человек. Думаю: да какая разница, пусть наконец спалит этот мусор, чтобы не мешал.
Ася уже разжимает пальцы, когда я хватаю ее за руку.
– Давай-ка без драмы, – ворчливо говорю я. Голос у меня гнусавый. Вот еще не хватало сейчас простыть…
Ася, не спуская с меня глаз, пожимает плечами и неловко запихивает куклу в карман.
– Ты все еще согласна вывести меня отсюда? – тусклым голосом спрашивает она, и кровь бросается мне в лицо.
– Что за идиотский вопрос, – цежу я. Я стараюсь быть спокойной. Нейтральной. К черту эмоции, я просто временный проводник, а кто достался в подопечные – меня не волнует и не должно волновать. Я очень спокойна. – Да как тебе вообще взбрело такое спрашивать! – ору я. – Я не такая, как ты, ясно? Я живых людей за сущности не держу, поняла?!
– Тогда, может, поедем уже? – жалобно просит Ася, и я наконец затыкаюсь.
Караш снова встает как вкопанный, и на этот раз я не пытаюсь его подогнать. Бока Караша ходят ходуном, так что меня качает в седле. Я утешающе треплю его по шее – ладонь становится мокрой, будто я окунула ее в теплую соленую воду. Я оглядываюсь. Ремни подфеи, протянутые к хвосту, взбили две полосы пены. В круп Карашу уперся лбом Суйла; его тоже шатает, и Ася, нагнувшись в седле, тревожно ощупывает его грудь. Показывает растопыренную ладонь, покрытую желтоватыми пенными хлопьями.
– Постоим, пусть отдышатся, – перекрикиваю я вой ветра, и Ася испуганно кивает.
Мне не нравится ее лицо: бледное, влажное от пота, с пересохшими, воспаленными губами. Наверное, я выгляжу так же, и это мне тоже не нравится. На половине подъема я заставила Асю сгрызть кусок мяса и квадратик шоколада и перекусила сама. Наверное, только поэтому нас до сих пор не выдуло из седел.
