– Голова так и болит, между прочим, – жалуется Ася. – А ты как? – Я качаю головой, и она слабо улыбается: – Ну да, ты и вчера почти нормальной выглядела… ну, на моем фоне. Кстати, спасибо, что затащила меня в палатку, а то, наверное, было бы еще хуже.
– О чем ты? – удивляюсь я и тут же смутно припоминаю: тяжесть тела, повисшего на плече, густой запах спирта, ноющий, возражающий, невнятный голос.
– Я вроде решила, что завалиться спать у костра очень романтично, – неловко ухмыляется Ася. – На самом деле, конечно, просто уже все равно было где, только бы лечь, вот и придумала причину. Но ты до меня докопалась, не давала покоя, пока я не согласилась. Еще и воды на утро принесла, да?
– Не помню, – честно отвечаю я.
– А еще все время грозила пальцем и бормотала: и чтобы никаких саспыг, никаких саспыг. С напором таким – видно, хотела, чтобы я прониклась. Что это такое – саспыга?
– Животное такое, – неохотно выдавливаю я. Меня снова начинает мучить сушняк, да такой, что язык приклеивается к небу.
– Опасное? – спрашивает Ася, и я пожимаю плечами. – Это те зверюги, которые полуяки?
– Те – сарлыки, – говорю я. Думаю: да отстань уже, пожалуйста, отстань.
– А при чем тут…
– Слушай, я понятия не имею, что имела в виду, – перебиваю я. – Я этого даже не помню.
И не вру, ни капельки не вру.
– …Ладно, пойдем пока за конями сходим, – предлагаю я, и Ася приподнимает бровь:
– Пока?
– Ну, может, он притащится еще, – вздыхаю я. Ася еще выше поднимает брови. – Панночка, забыла? – Вот же ледяная сволочь. Похоже, и правда забыла. – Если, пока седлаемся, не появится, проедусь по тропе быстренько, найду, наверное… – Он, конечно, тоже хорош, но равнодушие Аси выводит из себя намного больше.
– Зачем? – удивляется она, и я устало прикрываю глаза. Дышать. Не срываться.
– Зачем не бросать городского мужика одного в тайге? – переспрашиваю я.
– Ты так и не поняла, – улыбается Ася и поудобнее усаживает куклу на колено. – Это ведь не мужик. В смысле, не человек. Буквально. Он, э-э-э, сущность. Квинтэссенция отвергнутого любовника, наверное. Поэтому и нудный такой.
– Ну знаешь! – Я застываю с открытым ртом. Перед глазами всплывает тело Панночки, похожее на кучу тряпок. Голова в луже крови посреди тропы. Испачканный черным и блестящим камень. Я не понимаю, как с этим спорить, и это злит настолько, что я невольно сжимаю кулаки. – Да если и квинтэссенция, – говорю я. – Все равно – разумное существо. Ты его любила, наверное…
– Любила, – кивает Ася. – Только не его. Я даже не хочу, чтобы его имя досталось… вот этому. – Она вдруг быстро вытирает кулаком глаза, и ее нос краснеет. – Он не стал бы за мной так гоняться, не побежал бы искать еще до того, как я вообще должна была вернуться.
Как будто с секундомером стоял, вспоминаю я и тут же отбрасываю эту мысль: она доказывает, что Ася права, а я не хочу, чтобы она была права. Потому что тогда мы должны бросить в тайге человека… ну или нечто очень похожее на человека. Мне это не нравится. Это напоминает о чем-то, о чем я помнить не хочу
(разбитая голова в луже крови
мордочка бурундука испачкана багровым мои руки испачканы багровым
тяжелый тошнотворный запах черно-багрового хочу перестать его чуять не хочу переставать его чуять хочу чтобы он был со мной во мне всегда этот запах
этот вкус
не смотри в лицо
голову куда мы дели голову)
– …и звонки, – говорит Ася, – он вечно забывал перезвонить, не от пренебрежения, а просто увлекался чем-нибудь интересным, и зефирки – ты думаешь, я такая стерва капризная, прицепилась к нему с зефирками, а я проверяла, он бы – тот, с кем я была и кого – да – любила, – он бы поржал, он бы дразнил меня этими зефирками, а не… А этот – просто мертвяк, поняла?
– И поэтому надо доводить его до слез?
– Да, это я зря, надо было еще раз камнем…
Она не смотрит на меня, и я понимаю: если Панночка не объявится еще пять минут, мне придется идти искать его тело.
Ася подводит Суйлу к высокому пню, осторожно заползает в седло и, закинув ногу на гриву, принимается тянуть подпруги. Пыхтит, краснеет, путается в невидимых сверху ремнях и пряжках. Надо бы помочь, потянуть ремень в три, а не в две руки и направить штырек в отверстие. Но я слишком зла. Сама справится. Справлялась же как-то до сих пор.
(…бледное, еще припухшее от непривычно низкого давления сосредоточенное лицо. «Скажите, пожалуйста, а как подтянуть подпруги, если сил не хватает?» – «Ну как… – ухмыляюсь я. – Берешь конюха…» – «Я имею в виду – самой», – без улыбки уточняет Ася. Я показываю как и через две минуты забываю. Многим нравится автономность. Я не обратила внимания…)
Ася сползает с коня, берется за арчимаки, и я снова нервно оглядываю поляны по обе стороны от стоянки. Да где он шатается? Неужели… Видимо, Ася замечает мои метания.
– Да прогнала я его, прогнала, – сварливо говорит она. – Не высматривай, не придет. – Она вдруг хихикает: – Я пригрозила, что, если он не отстанет, я придумаю, как его развоплотить.
– Развоплотить?!
