Ветер швыряет в глаза особенно колючую горсть снега, и я зажмуриваюсь, погружаясь в красноватую темноту. Привкус крови во рту. Дрожь, накатывающая волнами, как вибрация телефона на беззвучке.
Телефон же!
Я почти смеюсь. Ждать, пока система загрузится, мучительно; снег сыпется на экран, превращается в капли, и я заслоняю его ладонью – не хватало еще, чтобы промок. Наконец дико звучит мелодия включения, от которой Караш вздрагивает всем телом, – только в последний момент я соображаю подхватить ослабленный повод, чтобы заранее тормознуть коня и не дать сорваться в галоп.
Запускаю карту. Снова изматывающее, сводящее с ума ожидание: пока загрузится, пока проловится. Туча не должна мешать спутникам, тем более без грозы. А если нет? Что, если положение не определится?
Но тут я замечаю, что волнуюсь не о том: индикатор заряда орет на меня красным. Я ерзаю в седле, и Караш, зараженный моей нервозностью, ускоряет шаг. Наконец появляется точка. Я двигаюсь, и точка движется вместе со мной. Здесь, конечно, нет ни меток, ни троп, сплошное белое пятно, но это белое пятно расписано узором горизонталей. В этом извилистом лабиринте надо найти место, в котором линии высот не налезают одна на другую, а держатся на расстоянии, – место, где плато полого переходит в долину, а не обрывается скалами и осыпями.
И я нахожу такое место – до него не больше километра на юго-восток. Мы идем почти верно, надо только взять немного левее. Я ставлю метку, чтобы не потерять направление. Даже успеваю подумать, что все обошлось и мы слезем с этого проклятого плато.
Потом телефон звонит.
Ася протестующе кричит у меня за спиной. Я знаю, что она права, но не могу сбросить звонок – он гипнотизирует меня. Я отвечаю, и Панночка принимается рыдать в трубку. Панночка визжит на меня, захлебываясь от возмущения и страха: где она, что ты с ней делаешь, как ты могла, спаси ее, я не могу без нее, если с ней что-нибудь… где она? А где ты сам? – вяло думаю я и тут же понимаю: не важно.
– Бросьте истерить, – цежу я и жму на отбой. Телефон звонит снова, но я сбрасываю: чары наконец разрушены. Сбрасываю и сбрасываю снова. Сожрет он своими звонками остатки заряда, тревожно думаю я и быстро взглядываю на метку у спуска, стараясь запомнить как можно больше, впечатать в мозг полупустой кусок карты…
Сбоку просовывается облепленный толстой коркой снега Суйла. Ася орет что-то, но за ревом ветра я не могу разобрать слов – только вижу, как она яростно артикулирует, выпучивая глаза и показывая что-то руками. Я пытаюсь понять – но отвлекаюсь на новый звонок.
– Ты убьешь нас своими звонками, дебил! – ору я в трубку. Из невероятного далека долетает нытье Панночки, а потом раздается мерзкое электронное кваканье, и экран неторопливо гаснет.
Я ошеломленно смотрю на черную, мертвую, усеянную каплями поверхность. Поднимаю глаза. Особенно злой порыв ветра сдирает с меня капюшон. Шапку продувает насквозь; я торопливо хватаюсь за край резины, но успеваю расслышать отчаянный вопль Аси.
– …блокируй его, дура! – выкрикивает она в десятый, наверное, раз и осекается, когда понимает, что́ произошло.
Я медленно оглядываюсь по сторонам, переваривая случившееся. По-прежнему ни просвета. Такой буран может быть долгим – туча цепляется за гору и трамбует плато часами, проливаясь в долину ледяным промозглым дождем. В такую погоду лучше вообще никуда не идти – в походе мы всегда стараемся держать в запасе лишний день, чтобы не подниматься наверх. Но мы уже наверху. Стиснув потрескавшиеся губы – больно, – я мысленно рисую карту. Караш стоит головой в нужном направлении. Если я смогу его удержать… Но в этой белой пустоте, без единого ориентира – я не смогу.
Ася странно поводит плечами, прижимает локти к бокам, почти извивается в седле. По ее лицу волнами пробегают жуткие гримасы. Это зуд, страшный, невыносимый, раздирающий кожу зуд, под химзащитой, пуховиком, флиской, футболкой, что там еще она напялила, – не добраться, не дотронуться до орущей, требующей прикосновения коже.
Ася передергивается особенно судорожно и что-то говорит. Я отодвигаю капюшон, показываю рукой: повтори.
– У меня есть компас, – еле слышно произносит она, и по моему телу разливается огромное, золотистое, восторженное тепло.
– Давай же сюда! – кричу я. – Что ж ты раньше…
– Не хотела лезть с советами!
Я недоверчиво смеюсь, покачивая головой: ну ты даешь…
…Пластиковый компас размером с пуговицу – выдранный с корнем то ли из сувенира, то ли из детской игрушки – подрагивает в кулаке. Травка кончается, начинается береза по колено – на каждом листочке по крошечному сугробику. И без того измученному коню продираться через кусты несладко, но то, что я приняла за спуск, и правда похоже на спуск. Я еще не разбираю, что впереди, но такие березовые заросли обычны для пологих склонов. Караш вдруг взбадривается, чуть меняет направление, продирается наискосок, – и – чудо! – тропа, тропа, мы выходим на тропу. Я нежно стискиваю компас в кулаке и, откинув полу плаща, запихиваю его в карман.
