Аркадьевна сует ее мне в руки, садится рядом, вытаскивает сигареты. Поймав мой тоскливый взгляд, протягивает пачку. Я прикуриваю, украдкой рассматривая ее лицо.
Когда мы познакомились, Вера – тогда еще просто Вера – была шумной и невыносимо энергичной женщиной под сорок, готовой на любые подвиги и безумства ради выживания ее мечты – собственной конной турбазы. Тогда она казалась мне почти старой. Она по-прежнему шумна, энергична и кажется почти старой. Но что-то изменилось, и дело не только в опыте, усталости и заметном налете выгорания. Внутри Веры словно поселился кто-то еще, невидимый, никак не проявляющий себя, но создающий вокруг неуловимое марево. Что-то вроде гудения трансформатора. Мне вдруг хочется спросить Веру, почему она больше не поднимается наверх. Только ли потому, что не может и на минуту оставить «Кайчи»?
Аркадьевна взмахивает дымящейся сигаретой:
– Ну, что ты там объяснять собиралась?
Я обхватываю обеими ладонями снежно-белый, идеально чистый горячий фарфор. Ожоги начинают ныть и зудеть, и чашка кажется шершавой и тяжелой, как камень из костра. От неожиданности я дергаюсь; немного кофе выплескивается на руки. Я машинально слизываю каплю с пальца
(черный и горячий как кровь
густой и сладкий как кровь
я слизывала кровь с рук)
и вываливаю Аркадьевне все. Вообще все.
…Она слушает молча, без обычной своей застывшей улыбки, поблескивая очками, за которыми не разобрать глаз. Полчаса и три сигареты спустя я замолкаю. Сморкаюсь в невесть откуда взявшуюся салфетку.
– Ну и чего ты ревешь? – спрашивает Аркадьевна, и я в изумлении поднимаю на нее глаза. – Чего теперь реветь-то? – спрашивает Аркадьевна, постепенно переходя на привычный крик. – Давай езжай наверх и исправляй теперь, бляха-муха!
– Как? – от потрясения у меня пропадает голос, и выходит только сиплый писк. Я шмыгаю носом. – Ка-а-ак? – гнусаво мычу я.
Аркадьевна поджимает губы.
– Поднимешься – там разберешься, – говорит она, и я снова не могу разглядеть за очками ее глаз. – Ты поела, помылась? Вот и езжай, не тяни. Продукты я тебе там приготовила, взять не забудь.
Взгляд у меня сейчас, наверное, дикий: как приготовила, почему? – я не решаюсь спросить. Аркадьевна молча курит, затягиваясь так сильно, что губы собираются в морщинистую трубочку.
…И правда – продукты, дня на три, если на двоих и добавить Ленчиково мясо. И сверху – поллитровая бутылка из-под воды, набитая молотым кофе, и пачка сигарет. Шатко улыбаясь, я спихиваю в арчимаки все, кроме сигарет, их – сразу в карман. Как пристроить в картинку этот кусочек? Пойму, когда поднимусь?
…Я уже собираюсь сесть на коня, когда Аркадьевна выходит из дома и машет мне рукой.
– Погоди, вот возьми чомбур хороший, – говорит она, – а то у тебя потрепанный совсем.
Это неправда, чомбур у меня совершенно нормальный, но я ошеломленно беру тот, что протягивает мне Аркадьевна. И правда хороший: идеальной длины отрезок новой веревки, веселенькой расцветки, не тонкой, не толстой – самое то.
– Что-то еще хотела… – говорит Аркадьевна и хлопает по лбу. – А! Тебе тут просили передать.
Я не успеваю заметить, откуда она вытаскивает куклу. Резинового пупса в потрепанном платьице с оборками, с розовато-рыжими нейлоновыми кудрями и персиковым румянцем, заляпанным отпечатками грязных детских пальцев. «Ты же знаешь, что это не может быть та самая кукла», – отчетливо говорит в моей голове Ася, и свет начинает меркнуть, а звуки глохнут.
– Эй, ты чего! – кричит Аркадьевна откуда-то издали. – Еще вырубаться наладилась! А ну завязывай, ты еще у меня в обмороках не лежала!
Я с усилием выплываю из наполненного сумерками колодца. Ощущаю жесткий конский волос под пальцами, понимаю, что цепляюсь за гриву Караша. Чувствую запах конского пота и шампуня. Слышу веселые голоса – туристы собираются к столу.
– Кто просил передать? – спрашиваю я все еще онемелыми губами. – Кто?!
– Я помню, что ли? – пожимает плечами Аркадьевна. – Бери давай и езжай уже, не тяни.
