Я просыпаюсь резко, словно кто-то окликнул, с колотящимся сердцем, будто все на свете проспала и Аркадьевна вломилась в мою комнату с воплями о страдающих без завтрака туристах. Едва рассвело; мир подернут росой, словно золотистым шелком, и хором гомонят мелкие птицы. Проспать я ничего не могла, но в голове настойчиво пульсирует: надо валить отсюда. Попить, в кусты… Сейчас выпью кофе – и поеду.
Когда я подхожу к кострищу, парни еще дрыхнут в глубоком пьяном забытьи, храпят на два голоса: заливистый тенор и основательный, с паузами баритон. Я приседаю на корточки, собираясь развести огонь, но тут Санька начинает ворочаться и бормотать. Потрескивание дров и запах дыма разбудят обоих, а я совершенно не хочу сейчас разговаривать ни с Санькой, ни тем более с Генкой. Хотя я по-прежнему не понимаю, что́ должна делать, за ночь во мне выросло убеждение, что стоит задержаться, влезть в разговор – и все пойдет не так. Я сдамся, уговорю себя и тогда уже точно не смогу ничего исправить.
Я тихонько поднимаю пустую полторашку. Набранная в нее вода, конечно, будет вонять спиртом, но запах выветрится при нагревании. Будет мне кофе – только не здесь и не сейчас; но воду надо взять с собой.
Камень на тропе к ручью, тот самый, на котором я когда-то нарисовала серого и мухортого коней, по-прежнему наполовину выкрашен багровым: дожди не успели смыть кровь. Я машинально огибаю его: вокруг камня уже натоптана дуга, которая отходит от тропинки примерно за метр до камня и вливается в нее метром дальше. Санька торчал здесь несколько дней и каждый раз, когда шел за водой, обходил залитый кровью участок, вряд ли сознавая, что́ делает. Это вызывает во мне чуть насмешливую нежность.
…Палатка собрана, арчимаки уложены. Караш дрыхнет на поляне – как бы ни были пьяны Санька и Генчик, кто-то из них позаботился и поставил его на веревку. Наверное, материли меня, когда привязывали, – они-то не знают, что он здесь не ест. Хорошо еще, что не просто спутали, поленившись возиться, а то перлась бы я сейчас пешком до самого спуска, а то и дальше. Сматывая веревку, я замечаю в зарослях жимолости неподвижного, как камень, Суйлу. В неверном утреннем свете его серая шкура кажется почти прозрачной; ноздри окутывает легкое облачко холодного тумана. Суйла истаивает. Медленно, почти незаметно растворяется. Этот мир разъедает его, как кислота. Суйле не надо быть здесь – и Карашу, наверное, тоже, просто по нему это пока не так заметно. Кони должны есть, пить, упрямиться. Тормозить или, наоборот, прыгать, потому что им нравится, а всадника удалось подловить. Кони не должны быть идеально послушными, лишенными желаний автоматами. Меня словно толкает под руку. Видно, у Суйлы такая судьба в эти дни – ходить на буксире.
…Собрана, загружена, подпруги подтянуты, заседланный Суйла привязан за чомбур к задней луке. Еще не понимаю, куда собралась, но точно не на охоту: в таком виде можно только чинно шагать по тропе. Стоя рядом с Карашем, оглядываю стоянку: все ли сделано? Ничего не забыто? Правильно ли я поступаю? В корнях ворочается и тихонько стонет Генка, размашисто отбрасывает тулуп, приподнимается на локте и вперяется в меня мутным взглядом. Открывает рот, собираясь что-то сказать. В панике я прикладываю палец к губам: молчи, молчи. Если он сейчас отключится, то и не вспомнит, что видел меня. Если повезет – они оба не сразу вспомнят, что я вообще вчера приезжала…
– Ты куда? – сипло спрашивает Генка.
– Да так… – я отвязываю Караша и вывожу его из-под дерева, – ты спи, спи.
– А, ладно. – Генка уже начинает валиться обратно на свое лежбище и вдруг резко садится. – Не, погоди… – Он тяжело моргает. – Я что-то спросить хотел.
– Потом спросишь, – ласково предлагаю я, но Генка упрямо качает головой. Брови мучительно двигаются от попытки сосредоточиться.
– Слышь, ты извини, если я вчера по пьяни… – неуверенно начинает Генка, и я машу рукой: проехали. – Да погоди ты, – тревожится он, увидев, что я уже вставляю ногу в стремя.
– Ты спи, спи, – говорю я и торопливо вскарабкиваюсь на Караша. – Я потом все расскажу, как проснешься.
– А, ну ладно, – соглашается Генка и, о чудо, ложится, нащупывает отброшенный тулуп и зябко натягивает его на плечи.
…Кофе я пью там, где тропа вырывается из леса и узким, чуть вихляющим уступом бежит к спуску. Развожу костерок в курумнике рядом с камнем, на котором прыгает нарисованная косуля. Поднимается ветер, и чистое утреннее небо начинает затягивать. Отсюда видно большую часть затененного еще ущелья, но лог, пронзенный белыми скалами, скрыт за отрогом горы. Похоже, чтобы попасть в него, мы с Асей поднялись почти к самой ее вершине и обошли с другой, невидимой отсюда стороны. От воспоминания о том перевале меня пробирает дрожь, и я снова пытаюсь понять: что́ я должна, что́?
Чтобы узнать, надо найти саспыгу, и я – в отличие от Саньки и Генчика – знаю, где ее искать.
