— Бессмысленно! — взлетает девчачий голос, звенящий от слез. Она рыдает, отчаянно, взахлеб, как может рыдать только совсем маленький ребенок или совсем пьяный подросток. — Бессмысленно! — выкрикивает она, и я слышу гулкий удар. И еще один. И еще. Тишина.
Мое тело становится холодным и влажным. Санька никогда не ударит девушку, даже бухой до состояния макета. Нет, не так: Санька — и никто из наших — никогда не ударит туристку. Я это знаю. Я в этом не сомневаюсь.
— Ну ты чего… — в ее голосе поровну жалости, страха, слез. Снова удар; я понимаю, что Санька колотит кулаками по дереву, и снова начинаю дышать. Бьет по спинке кровати, может быть. Или по столу.
— Да, бессмысленно! — орет он.
— Вот да, я тебе и говорю…
— Они все там… просто так… Думаешь, я не знаю? Думаешь, мы тут не знаем ничего?! Пацаны же рассказывают… Нет смысла, нет смысла…
Удар. Тихие, успокаивающие, испуганные голоса. Обиженное бормотание Саньки. Я слышу в его голосе слезы. Сердце колотится о ребра, как тяжелый, мокрый, холодный камень. Я рада его слезам. Я тяжело, холодно, злобно ликую.
Булькает льющаяся в стаканы водка. Санька все бормочет — печально и смирно, девочки воркуют в ответ, доносится первый, еще робкий, пришибленный смех. Снова льется водка. Я натягиваю спальник на голову, растрепываю волосы над ухом, вот теперь хорошо — шуршит на вдохе, шуршит на выдохе, за самодовольным шипением нейлона не различить ничего.
Ранним утром, тусклым, сырым и знобким, я ищу этих девушек. Наверное, мне хочется сказать им что-то или просто увидеть их лица. Я высматриваю рыжие с розовым волосы среди туристов, грузящихся в шестьдесят шестой, но не вижу ничего похожего, а лица я не помню. Ищу вторую, с косичками, а потом вспоминаю, как она расплеталась перед баней. Они перелиняли за ночь. Они замолчали и исчезли.
В любом случае — вокруг уже слишком много людей и вообще уже поздно и нет смысла. Невзрачная девушка неловко и коротко обнимает похмельного до паралича Саньку. Ее бесцветные волосы слиплись перышками. Я смотрю на нее, поблекшую и безмолвную, и думаю — да нет, не та. Во рту появляется призрак самого вкусного на свете мяса — какая-то мелкая деталь случайно вызвала неуместное воспоминание, так бывает. Девушка суетливо лезет в кузов, скрывается под брезентовым тентом, и на меня тихо накатывает разочарование, тоскливое, как привкус хлорки в водопроводной воде.
Я медленно вплываю в угольно-серый свет: где-то за хребтом уже карабкается в гору солнце. Нет смысла, нет смысла, все еще бормочет Ася; наверное, я продремала совсем недолго. Зря поставила палатку так близко.
Ася замолкает, зевает и принимается возиться. Вжикает молния на входе. Неуверенные шаги глохнут в перине хвои. Слышно, как проскальзывают на спрятанных в темноте корнях подошвы.
— Катя, ты спишь? — смущенный, робкий шепот. «Угу», — говорю я. Снаружи щелкает зажигалка. Тянет табачным дымом. Понятно, что вылезать из теплого спальника в холодный, мокрый от росы рассвет все равно придется: я весь вечер накачивалась чаем. К тому же теперь хочется курить…
Ася стоит в нескольких шагах от входа — тонкая, тускло поблескивающая в предутреннем свете, почти прозрачная.
— Ты здесь не ходила? — спрашивает она. — Вроде кто-то ходит вокруг палатки. Как будто кто-то за мной пришел…
Я с трудом сглатываю.
— Я не слышала. Да ну, кого бы сюда занесло… — голос сбивается на хрип. Совсем во рту пересохло, надо бы попить. Я облизываю губы, еще раз сглатываю скудную слюну.
— Наверное, приснилось, — говорит Ася с деланым равнодушием. Ее потряхивает — со сна, наверное.
— Подожди минутку…
Когда я возвращаюсь из кустов, Ася так и стоит с сигаретой в скрюченных пальцах. Серая. Вылинявшая. Едва уловимые розовые тени в волосах… Полусон-полувоспоминание еще дотлевает во мне.
(Осталось шестнадцать. )
— Ты чего? — испуганно спрашивает Ася. — Рассматриваешь, как будто что-то ищешь.
Я качаю головой.
— Да нет, извини. — Я с силой выдыхаю дым. Сейчас надо быть осторожной, чтобы не разверзлось. Очень аккуратной — чтобы не вылезло что-нибудь безобразное. Я неохотно заговариваю: — Слушай, даже если ты… если тебя там… ну, караулят. Все равно можно, наверное, найти выход получше. — Она недоумевает; мне хочется провалиться под землю, но я все-таки договариваю: — Если ты прячешься… ну, от властей.
Ася фыркает от неожиданности.
— Я тебе что, уголовница? — возмущается она.
Ну, строго говоря, да. Мне даже становится немного весело. Интересно, сохранилась ли отдельная статья для конокрадства? Вряд ли, это, наверное, давно уже просто воровство. Бедняга даже не осознает, что ее дружочек Суйла — имущество, которое она сперла, но с этим мы разберемся попозже. Не делать резких движений…
— Теперь многие из нас стали уголовницами, — говорю я. Ася удивленно вскидывает брови и вдруг — соображает, сморщивается, будто откусила кислого. Я стискиваю зубы. Сейчас начнется… Она отводит глаза.
— Да нет, ты чего. Куда мне…
— Понятно.
Ася кусает губу.
— Слушай, если хочешь, я все объясню. Только не сейчас, ладно? Я бы еще поспала…