Я треплю его по жесткой мокрой гриве, вдыхаю аптечный запах раздавленной травы. Прижимаясь к влажному плечу, дотягиваюсь до привязанной к ноге веревки, плавно тяну назад. Караш фыркает и резко, недовольно переставляет ногу. Я отступаю. Нормальный конь сейчас отошел бы на несколько быстрых широких шагов и принялся жрать.
Караш просто отходит. Никаких шрамов у него нет — гладкая темная шкура, отливающая карим понизу, на животе — клочки мягкой бежевой шерсти, остатки зимнего подшерстка. С ним вообще все нормально, только не ест. Может, имя переползло? Кто-то не узнал, перепутал, назвал так другого мерина, кто-то тоже не знал, подхватил… Да ну, невозможно. Тем более сразу с двумя — ведь есть еще и Суйла.
Я подхожу к Карашу и подношу ладонь к его широкой ноздре. Что-то слабо щекочет ладонь, то ли дыхание, то ли шерстинки-усы на губе. Наверное, дыхание. Оно холодит ладонь, но рука у меня мокрая и замерзшая, так что как там на самом деле — не разберешь. Я по-прежнему ничего не понимаю, но практического смысла у моего непонимания нет. Я прошла весь поход на призраке и не заметила разницы. Это ошеломляет, но и подсказывает выход. Я смотрю на мертвого коня и, вместо того чтобы завизжать от ужаса, решаю обращаться с ним как с любым другим.
Наверное, это последний момент, когда я еще могу заметить, что со мной что-то не так. Но я не замечаю. Мне кажется, что я все отлично придумала.
— Стой здесь, — говорю я Карашу и иду искать его приятеля. Надо подогнать его поближе, пока не убрел далеко.
Я успеваю дважды обойти поляну и ближайшие кусты, промокнуть по пояс и запыхаться, пока не понимаю, что опоздала. Выжимаю тонкие грязные струйки из рукавов флиски. Первый раз со вчерашнего дня я точно знаю, что делать: выпить кофе, обсохнуть. Заседлать Караша. Ехать искать Суйлу.
— Могу поделиться кофе, — скрипуче говорю я. Мне не хочется делиться. Кофе еще полно, раз на десять-двенадцать, а на базе у меня лежит запас, но мне хочется экономить то, что есть. Растягивать.
Ася перестает драть ногтями предплечья под рукавами — наконец-то, от этого звука я уже готова заорать. Ася — вот зараза — кивает, и я протягиваю ей бутылочку. Сама заправить ее кружку не решаюсь: знаю, что насыплю мало, слабый кофе — дерьмовый кофе, так издеваться над человеком нельзя. Чтобы не следить за тем, сколько кладет себе Ася, я отворачиваюсь и без дела шевелю сучья в костре. Встаю вплотную к огню, широко расставив ноги, двумя пальцами оттягиваю штанины, чтобы не обжечь ляжки. От горячей ткани валит попахивающий лошадьми пар.
— Так-то ты по утрам какао пьешь, да?
Перевод: не сыпь слишком много, ты же не любишь. Ася нервно мотает головой.
— Мне мой парень по утрам делал какао, — говорит она.
— Мило…
— Да я его терпеть не могу! — рявкает она.
— Парня или какао?
Я поворачиваюсь к огню спиной; почти сразу начинает припекать под коленками. Повар-гриль. Ася трясет головой.
— Каждое чертово утро… вот именно, что мило… Кстати, спасибо за кофе. И за гречку. Кстати, я сама могла приготовить. Тебе не надо меня кормить. Ты ведь уже не на работе…
— У меня рефлексы, — машинально отвечаю я. Какая-то часть меня считает, что кормить ее еще как надо. Та же часть, которая хочет экономить кофе.
Ася вздыхает.
— Как ты думаешь, Суйла далеко ушел?
Суйла ушел далеко.
Туман собирается в логах и ползет в небо, но я трачу время, обрезая следы вокруг поляны, — никак не могу поверить, что Суйла мог уйти один, хотя Караш так и рвется куда-то в сторону ущелья. В конце концов я убеждаюсь, что Суйла не стоит в ближайших кустах, и позволяю Карашу пойти куда ему хочется. Он тут же лезет в кедрач. Под копытами — черника и бадан, а под ними — крупные старые камни, вросшие в землю, а под ними и вокруг — щели и провалы. Ехать здесь верхом — плохая идея, но Караш ступает так уверенно, что я решаю рискнуть. Замечаю голый, еще влажный камень там, где что-то содрало с него мох, свежий светлый излом в черном сплетении корневищ бадана. Хочется верить, что это было копыто Суйлы, а не какого-нибудь марала.