Минут через пять справа раздается отчетливый звон — и я ведусь, как маленькая, мгновенно забыв, что ботала на Суйле нет. Караш упирается, когда я пытаюсь повернуть на звук, и его упрямство приводит меня в себя. Это чертова птичка. Никто не знает, как она называется, никто никогда не видел эту сволочь, наверняка маленькую и серо-пестренькую, незаметную в кустах. Сколько крови она попортила нам своим лживым голоском! Потерять время, обшаривая кедрач не в той стороне, влезть в курумник, застрять в буреломе… Конь упирается, но ты, поверив поддельному боталу, заставляешь его идти: вдруг косяк, который ты ищешь, пасется за этой скалой или прячется от дождя под тем кедром. А потом земля под ногами кончается и исхоженная долина распахивается с невиданного угла; или горечавки под копытами розовые вместо синих; рассерженный соболь планирует с кедра в траву, подруливая толстым хвостом; или вдруг на скалке — корявый кустик багульника в розовой пенке запоздалых цветов. Спасибо, птичка. А теперь заткнись и дай услышать реальное ботало, я тут вообще-то коней ищу…
Но сейчас прислушиваться не к чему. Я отдаю Карашу повод, и он тут же сворачивает в прежнюю сторону. Я только надеюсь, что он тащит меня куда надо и смерть лишила его голода, но не страха одиночества. Скоро я понимаю, что права: поляну за кедрачом пересекает полоса смятой травы.
След быстро выводит на тропу, узкую, в две ладони, но хорошо набитую. Она прошивает еще одну полосу кедров (на влажной земле между корнями остался четкий след подковы), выходит на поляну, круто падающую вниз, и поворачивает, уводя наверх по-над краем ущелья. Та самая тропа, о которой мне никогда не хотелось говорить. Заросший березой подъем в редких лиственницах и прижатых к земле кедрушках видно далеко вперед; я различаю несколько белых пятен, но Суйла это или остатки сугробов, разобрать пока не могу. Боковым зрением замечаю движение рыжего; может, просто ветер шевелит засыхающую ветку, но я поворачиваю голову — и вовремя. Подпрыгивает и исчезает в серебре ивняка рыжая косулья попа. Я смеюсь. Торопиться некуда. Я лезу за сигаретами — и натыкаюсь на маркеры, забытые в кармане накануне.
Я рисую ее в прыжке: передние ноги косули уже на земле, а задние, поджатые, еще в воздухе, и смешно задран белый с изнанки хвостик. Точки и спиральки вокруг. Этот камень никто не увидит, он будет лежать здесь сам для себя, и только я буду о нем знать. Я дую на замерзшие руки, втягиваю их в рукава куртки. От тепла пальцы начинает покалывать, и на меня короткой волной накатывает детское, бессмысленное счастье.
Я проезжаю по тропе еще с километр, когда слышу глухой удар камня о камень и шелест длинной струйки потревоженной щебенки. Я вскидываю голову, задержав дыхание, и тут одно из длинных белых пятен впереди по тропе приподнимается с одного конца и снова опускается (опять глухой каменный звук), переместившись чуть дальше. Это все, что я могу различить сквозь помутневший, мокрый воздух, но этого достаточно: так двигаться может только спутанный конь. Я даже не успеваю осознать, кого ожидала увидеть вместо него.
Суйла неторопливо, но целеустремленно плетется по тропе, которая теперь ведет вдоль самого края ущелья. Я стараюсь смотреть только под ноги своему коню или на круп коня беглого. Слева смотреть не на что: там осыпь закругляется и сливается с затянутым небом. Там только голый камень и черные пятна низких пихт, растущих группками, намертво сплетенными в неделимое целое.
Направо я не смотрю. Справа пустота, от которой сознание плывет и почти отключается. Стоит бросить туда взгляд, и начинает казаться, что на самом деле я не еду верхом, а лежу в спальнике и никак не могу проснуться; от этого чувства я теряю равновесие, и меня ведет в сторону пустоты. Я еду, скособочившись влево, едва не сползая с седла, — похоже, всерьез верю, что могу вырубиться, и делаю все, чтобы упасть на пологий склон надо мной, а не обрушиться неизвестно куда
(ты видела это место во снах проснуться не выйдет надо догнать Суйлу до спуска проснись)
Я едва успеваю: когда я приближаюсь, Суйла уже задумчиво обнюхивает тропу там, где она резко ныряет вниз. Он не сопротивляется. Спокойно дает обойти себя поверху, сам берет удила, когда я напяливаю уздечку, не топчется, пока распутываю ему ноги. Путо холодное, мокрое и грязное, и это приводит меня в чувство. Развернуть дурака на узкой тропе. Развернуть Караша. Адреналина в крови столько, что коленки становятся легкими и мягкими, как клочки ваты. Мне страшно до одури, но это нормальный и объяснимый страх высоты, всё в порядке. Когда я привязываю чомбур Суйлы к задней луке, руки почти не трясутся.