Я даже могу позволить себе любопытство. Мне все еще немного не по себе, но я, в общем-то, люблю побояться. А кто не любит? Фильм ужасов без электричества не посмотришь, но мне и не надо: те же ощущения можно словить, выскочив ночью из палатки в кусты. Тут надо чуть преувеличить нормальную настороженность, добавить ей объем, а основу убрать, а потом убедить себя (вспомнить), что ты здесь не одна, даже — особенно — когда совсем одна. Убедить себя (вспомнить), что на тебя смотрят. Почувствовать это отстраненное, холодное внимание. Пространство оживет и задышит неодолимым и неведомым. Вне- и над-человеческим. Ладони станут влажными, дыхание — коротким и поверхностным, а живот — тяжелым и горячим. Сладкий, контролируемый ужас. Держать, сколько захочется. Выдохнуть. Заржать. Тут, главное, — смотреть, чтобы рядом не было чужой палатки, чтобы не объяснять потом туристам, почему хихикаешь сама с собой в ночи. С другой стороны, можно сказать, что это была не ты, и как раз
Оставив коней, я иду туда, где тропа ныряет вниз. Теперь, когда к моему росту не добавляется высота Караша, а ноги чувствуют землю, я могу заглянуть в ущелье. Тропа крутыми зигзагами перечеркивает сыпучий склон и исчезает в мокром мареве. Я думаю: может, ну их всех к черту, базу, Асю эту дурацкую. Можно ведь просто пойти дальше
(ничего больше не говорить не объяснять не уговаривать без меня обойдутся больше никаких забот тишина
освобождение)
…Я отступаю от края.
Этот страх не игрушечный. На меня обрушивается животный ужас, от которого холодеют и слезятся глаза. Я втягиваю воздух короткими всхлипами. Я узнала это место и теперь даже не могу моргнуть, чтобы хотя бы на мгновение скрыть от себя то, что вижу.
Порыв ветра бросает в лицо горсть колючих капель, и они с шорохом осыпаются по плечам куртки.
…Меня бьет озноб.
— Что, забаиваешься? — спрашивает Ленчик.
— Маленько, — бодро отвечаю я. Я так старательно всматриваюсь в уходящий наверх склон, что серое уже мельтешит в глазах. Лето кончается, линяет в охру и кадмий, сиену и кармин, но осыпь вечна, осыпь всегда серая. Остальные пацаны выше — их не видно за подъемом, только изредка слышны удары подков по камням. Мой Имбирь, едва объезженный трехлетка, психует и все куда-то порывается, и приходится натягивать повод так, что его рыжий затылок едва не упирается мне в лицо.
— Слышь, ты, главное, на бо́шку ее не смотри, — говорит Ленчик. — Бо́шки у них страшные, один раз глянешь — не отойдешь потом.
Я криво улыбаюсь ему и снова всматриваюсь в склон. Сначала не вижу ничего, а потом вижу струйку щебня, текущую к тропе; невидимые пацаны начинают орать, и тогда я наконец замечаю ее.
Она скользит по склону, как водомерка, с тошнотворным, противоестественным изяществом. Я вижу только огромный невесомый ком перьев и не хочу видеть больше, но, конечно, смотрю на бо́шку, смотрю, пока не начинаю понимать, что вижу, и тогда тихо говорю:
— Вы чего? — а потом все громче и громче: — Вы чего? Эй, вы чего? Зачем?!
— Прям как настоящий, аж реально страх берет, скажи? — говорит Ленчик.
— Ты чего? — спрашиваю я. Меня заклинило, и никаких других слов я вспомнить не могу. Губы Ленчика растягиваются в ухмылке, но тут кто-то орет из-за гребня:
— Снизу, снизу заходи! — и Ленчик галопом нарезает по тропе к близкому спуску. Имбирь подрывается за ним, и мне приходится повиснуть на поводе всем телом, чтобы затормозить его. «Ты чего? — говорю я пляшущему на краю ущелья коню. — Да чего ты?»
…Едва дыша, я рассматриваю спуск. Вон там, на первом повороте, Ленчик отчаянно рвал повод, но его конь продолжал скользить по камням; он почти осел на круп, но я видела, как его задние ноги неумолимо — как будто кто-то тянет их — отрываются от земли, а голова опускается все ниже. Я хотела закричать, но горло сдавило, будто перетянутое ремнем, Ленчик дико заорал, я подумала: все, это — все, но Ленчик швырнул себя назад и вверх и оказался отдельно, а его конь отдельно, и потом — конь дикими рывками, а Ленчик на четвереньках, задыхаясь и монотонно ругаясь, — они вернулись на тропу. Кто-то снова заорал: снизу заходи, уйдет нахуй; сам заходи, сказал Ленчик, лапки шебуршали по щебню, большое, почти с коня, пухлое тело, мягкие серые перья, не смотреть в лицо выстрел кровь бьет толчками темное сморщенное личико становится расслабленным спокойным покойным незачем теперь спорить ничего не остановить ничего не жаль я сплю просто сплю