Болит нога и ладонь, ладонь уже покрылась волдырями, но боль глухая, словно сквозь подушку. Эту боль легко терпеть. С ней можно соглашаться, ее нетрудно игнорировать. Но я так устала. Страшно хочется пить, но я не могу дойти до ручья, у меня нет сил даже подняться на ноги. Я прихватываю рукавом кружку Панночки и залпом выпиваю сразу половину. Густая жидкость обжигает рот, но не так сильно, чтобы перестать различать вкус. Какао у Панночки точно такое, какое давали в детском саду. Сладко, успокаивающе-округло, почти приторно, но с сигаретой сойдет (осталось шесть). Выпросил, наверное, рецепт у любимой нянечки. Ну точно как в детском саду, я чувствую даже тоскливый запашок хлорки и неуютное ощущение сползающих колготок. Убаюкивающий вкус из тех времен, когда не было никаких забот и никакого контроля. Вкус покорности обстоятельствам, подчинения огромному непонятному неподвластному
У какао вкус почти как у саспыги.
Какао почти усыпляет меня. Я осоловело моргаю, и взгляд падает на привалившегося к корням Панночку. Его разбитое лицо перекошено, словно в ядовитой ухмылке, и меня разбирает глухая злость. Вот что он задумывал: убаюкать, укачать, навсегда оставить Асю в мире мертвых, а когда она ускользнула — решил отыграться на мне. Вот чего хотел: компанию, чтобы не оставаться здесь одному. Хотел, чтобы кто-нибудь с ним говорил, — и, раз уж с Асей не вышло, сгодится и повар, хотя это, конечно, далеко не первый сорт…
Злость дает мне силы и проясняет сознание. Я голодна, по-прежнему хочу пить, у меня все болит, и мне надо валить отсюда. Я двигаюсь на автопилоте: дохромать до ручья, напиться и запить таблетку ибупрофена (остальные в карман), набрать воды в бутылку, отмыть ссадины и порезы. Вернуться, обклеиться пластырями. Одной рукой я скидываю вещи в арчимаки; в другой зажат кусок копченого мяса, от которого я откусываю на ходу. Ненадолго зависаю над Асиными арчимаками; в конце концов завязываю их покрепче и подвешиваю на толстую ветку у самого ствола. Так они не промокнут и звери до них не доберутся. Вряд ли это важно, просто не хочется, чтобы мыши и бурундуки теребили ее вещи.
Привести и заседлать коней. Суйла пойдет заводным — я подумывала, не оставить ли его здесь, отпустив свободно пастись, но потом вспомнила медвежьи следы на тропе. Мертвый ли, живой — второй раз на корм Суйла не пойдет, это уже слишком. Медведь, может, и не нападет — если честно, вряд ли, — но без компании другого коня Суйла сойдет с ума от ужаса и одиночества.
Мои движения суетливы и неловки, почти горячечны, и в какой-то момент я это замечаю. Боль снова напоминает о себе, и я закидываюсь еще одной таблеткой. Ладно, вытерплю как-нибудь. Вроде бы я не теряла времени зря, но в ветвях уже путаются сумерки, тень от горы давно накрыла стоянку, и небо стало темно-синим с оранжевым. Небо горит, и мне надо спешить.
Осматриваю стоянку: мертвый Панночка под кедром, арчимаки его мертвой бывшей над головой, дрова сложены кучкой в корнях, там, где они долго останутся сухими, туерга прислонена к стволу, весь мусор сожжен. Можно ехать. Да, тропа заканчивается у белых скал, у центральной белой скалы — как у последней, окончательной коновязи. Но тропа — это необязательно.
— Ты же Караш, — говорю я своему коню, взгромоздившись в седло. — Вот и веди меня отсюда, Караш.
Я выхожу прямо в пылающую теплым оранжевым полосу, которая вскоре становится тускло-малиновой, желтеет и переходит в зеленоватую голубизну. Надо мной качается черное небо в острых точках звезд — как будто смотришь на солнце сквозь невероятно плотную, но прожженную множеством искорок ткань. Эта ткань разделяет миры, и мне надо протиснуться в одну из этих дырочек, в одну из этих звездных пустот. Потом свет исчезает, словно я поднесла эту ткань к самым глазам. Может быть, я уже протискиваюсь. В темноте я скоро перестаю понимать, где верх, а где низ; кружится голова, и немного мутит. Я зажмуриваюсь, но ничего не меняется — все так же черно; черно настолько, что я перестаю понимать, открыты ли глаза. Караш идет так ровно, что стук его копыт превращается в фон и исчезает из сознания. Изредка я слышу хлюпанье мокрой земли, или плеск ручья, или длинный вздох Суйлы. Ощущаю прикосновение холодного влажного воздуха, когда пересекаю речки. Чуть прихожу в себя, когда конь спотыкается и плавное движение сквозь пустоту сменяется толчком, а рывок повода болезненно отдается в обожженных и порезанных руках.