Но большую часть времени я даже не в трансе — просто сплю, покачиваясь в седле. Я не падаю только стараниями Караша — он подставляет плечо, когда я кренюсь набок, и в сонной одури я смутно удивляюсь тому, что он так заботится обо мне. Караш идет, изредка прихватывая пучок травы; сквозь дрему иногда я слышу, как позади Суйла ударяет подковой о камень. Я сплю и во сне вспоминаю, что дела у меня все-таки еще остались, одно дело, одно обещание, которое я дала, чтобы вернули Асю. Аси больше нет, но это ничего не отменяет, ведь сначала ее все-таки вернули, и теперь я должна, но не знаю что. Не представляю, что́ могу им дать. Я засыпаю все глубже, раскачиваясь в невидимом седле между черным небом и черной землей, двигаюсь в пространстве пространство двигается вокруг меня
просыпаюсь, как от толчка, потому что кто-то, чей голос я не могу узнать, произносит у меня в голове одно-единственное слово, и я радостно думаю: ну конечно.
— Саспыга, — повторяю я за ним и открываю глаза.
Бледный свет медленно разливается по перевалу. В сумраке еще не разглядеть форму гор, окружающих плато, не понять, где я. Стоит пошевелиться, и меня начинает бить озноб. Трясясь и пощелкивая зубами, я оглядываюсь на Суйлу, сгибаюсь и разгибаюсь, пытаясь согреть и оживить ноющее от боли, закаменевшее тело. Несмотря на сон, я едва жива от усталости, а Караш топает себе, даже не путаясь ногами в березе, не сбавляя хода, не теряя бодрости, не пытаясь ухватить на ходу скудную траву. Игнорирует даже несколько побегов маральего корня, подернутых серебром росы.
Курчавый ковер березы, сизой от инея, выгибается плавной дугой, теряется в промозглых сумерках, и по нему скользит призрачная тень птицы. Небо прозрачное, почти бесцветное, но в его бледности кроется тень самой нежной синевы. Все пространство перевала — один голубовато-дымчатый, прозрачный кристалл, и сквозь этот кристалл наперерез мне движется всадник. Я различаю только силуэт, но всадник мне знаком. Темный — наверное, гнедой — конь идет легко и нервно, чуть приплясывая. Видно, что конь молодой, — еще невысокий, с широкой собранной шеей и короткий телом. Всадник чуть откидывает назад прямую спину. У него вольный разворот широких плеч и та посадка, влитая и расслабленная одновременно, по которой сразу видно: как его закинули в седло маленьким, еще толком не умеющим ходить, так он с него и не слезал.
Мой путь вдруг пересекает хоженая, разбитая множеством копыт тропа, и Караш уверенно сворачивает на нее. Всадник плавно взмахивает чомбуром, чуть поворачивается в седле, и я узнаю Саньку.
Вот и хорошо, думаю я. Вот и чудно.
У меня есть еще минут десять, может, чуть меньше: Бобик чешет как ракета. Я торопливо слезаю с Караша. Хорошо, искать ничего не надо: по этой тропе слишком много ходили, и она вся завалена выбитыми из земли, плоско отколотыми камнями.
Белый маркер на темной синеватой поверхности будет казаться серым, и я выбираю его. Дугой из коротких штрихов-перышек набрасываю сгорбленную спину и округлый пушистый круп, но на камне остается только несколько черточек. Я повторяю линию, черкаю по соседним камешкам на пробу, дышу на отдающий спиртом стержень — и понимаю, что краска в маркере закончилась.
Ладно, пусть будет рыжей. Рыжий на синем — выйдет коричневато-пурпурный, цвета не крови даже — скорее, мясного сока. Так даже честнее. Наверное, лучше начать с головы, я не хотела, я ни разу не видела ее (ведь правда?) и не знаю, как рисовать, но надеюсь, что рука сама как-нибудь ляжет, лишь бы…
…Ладно, пусть будет черной. Черным пятном на теле гор, черной дырой в ткани мира, отверстием, за которым плещется взбесившаяся тьма пусть будет черной пожалуйста пусть только будет…
Я отбрасываю последний маркер, поняв наконец, что саспыгу невозможно нарисовать. В груди ворочается камень с острыми гранями, раскачивается, взламывая решетку ребер изнутри, и боль сгибает меня пополам. Я утыкаюсь лицом в ладони, и они окунаются в горячую воду. Я плачу над своими маркерами, содрогаясь всем телом, не сдерживаясь больше, плачу так, что разрывается сердце.
III
1
Что-то большое, горячее, тяжелое наваливается на меня; нечто с кислым запахом зверя вминает меня в мягкое и сухо шуршащее, сдавливает со всех сторон. Я отбиваюсь, но оно сильнее, оно колючее и мохнатое, а я на самом деле — не я, я вон там лежу в стороне такой же мохнатой кучей, сухой и горячей, а та я, которая здесь, обливается потом от усилий, колючие перья лезут в лицо забивают рот это саспыга я — саспыга
бьюсь, выгребая из горячей темноты
темнота пахнет мертвечиной темнота густая как суп